Комментарии | Постоянная ссылка

   Раннее утро. Солнечная дымка. Разложив на поросшем мхом то ли бруствере осыпавшегося окопа, то ли склоне воронки от снаряда свои «тарелки» и «вилки», с Танькой играем во что-то про дом: «пойдешь туда, потом ты придешь, покушаешь, и пойдешь сюда. Ну, иди. Ля-ля-ля…». Таинственных углублений, соединенных между собой уже еле заметными проходами, было много в этих местах. Очень давно была война… Но сейчас все эти взгорки со всеми их прекрасными канавками были нашей собственностью. Оп, и домик готов!
   Справа, сквозь стволы сосенок, чернеет пятно бани горбатой старухи-колдуньи. Но мы держимся на отдалении, ближе положенного не подходим и потому его почти не боимся.
   Откуда-то поблизости раздаются голоса других «семей». Наверное, оттуда же пришло и взволнованное «театр приехал!», и все стали судорожно разбегаться на коротких, карликовых ножках по своим настоящим домам – предупредить, – чтобы потом встретиться во вполне всем известном месте смотреть представление.
   Синий штакетник, калитка, длинный проход, - справа синие доски дома, слева гигантские, аркой, кусты сирени – впереди, в глубокой, свинцовой тени, лавки и стулья, все, что в доме разрешили взять. Еще дальше натянута тяжелая, темная ткань. Она провисает, образуя складки. Плавные изгибы – первое из таинственного, на что пришли смотреть.
   Зал заполнен. Справа, на тропинке, ведущей от веранды дома, что-то шевельнулось и тенью метнулось к занавеси. Пауза, и оттуда сначала раздается противненький, писклявый голосок, потом, над обрезом появляется маленькая, еле различимая фигурка того, чей голосок раздавался. Представление начинается.
   Женя Чистохвалов играл добрую тетушку-фею. В огромном, темно-красном платке, наброшенном на плечи, был похож на цыганку. Расхаживал в натуральную величину, взывал, подмигивал зрителям, чем-то тряс, что-то обещал тем, маленьким, на уровне его глаз, над занавесью. Спасал, творил чудеса!
   Это был провал! Фигурки, вырезанные из картона, были слишком малы, чтобы можно было разглядеть черты, разобрать в них какие-то чувства. Фея – слишком конкретна, слишком узнаваем был в ней этот взрослый красивый голенастый парень (сколько ему было, лет четырнадцать?), живущий с двумя своими, уже настоящими, тетками в этом доме. У зрителей было острое зрение, они видели фальшь и понимали, что спектакль - лишь отблеск, видимая, вероятно, в силу какого-то несовершенства самого процесса «оборачивания», или просто почему-то не лучшая часть Того, кто прячется за дымкой, кто скрыт за занавесью (на складки ее, единственно в тот миг, можно было смотреть бесконечно), кто собирает пальцами в горстку и держит в сладком напряжении всю округу, видимый и невидимый ландшафт которой был каждое лето полностью, безраздельно наш.
   И, конечно, устроители тоже всё знали. В первую очередь Чистохвалов, недаром ведь подмигивал и мурлыкал. Поэтому, когда, после завершения нехитрого представления, весь вертеп был как-то быстренько, поспешно разобран, в этом почти не было горечи, это не означало, что исполнитель слаб и самодеятелен и сейчас просто сбегает, это означало, что зрителям большего знать не полагается.
   В то время мы, может, и фамилию-то его не знали. Знали только, что есть такой парень, который водится всё больше с девчонками и устраивает для малышни кукольные представления.

   Их огород. В тени, за бревенчатой стеной, Чистохвалов оказался обыден и даже немного испуган и оттого, наверное, раздражен. Потревожили! Застукали. Кто? Тот, кто был с нами. Вернее, с кем были мы, маленькие пухлые ребятки. Настолько маленькие, что на нас можно не обращать внимания, зато мы можем быть на чужом дворе без приглашения и бесцеремонно разглядывать что захотим.
   Чистохвалов стал собираться, складывать раскладушку, засовывать под мышку все время раскрываюшуюся книжку. Лежал? Читал?! Спал?!! Разве это можно делать по собственной воле? Ходить, пока не позовут домой, по чужим огородам, стоять, смотреть, открыв рты - вот что интересно! Лежал, жил жизнью, которая - хотя бы в том, что он, никого не спросясь, лег отдыхать в какой-то из послеобеденных моментов, которой доживет до вечера, ляжет спать. А завтра - новый день, и новые позволенные желания.

Комментарии | Постоянная ссылка

   Учился в начальных классах и в деревне собрал коллекцию мхов. От учительницы было задание - за лето что-нибудь собрать.
   В небольшую прямоугольную коробку плотно укладывал образцы. Мох жесткий, темный и светлый, будто с налетом плесени – самый распространенный в лесу. Мох светло зеленый, с болота, мягкий, высокий, состоящий из отдельных волокон. Этот скоро высох. По совету отца был кусочек мха вместе с сосновой корой.
   В коробке мох лежал плотно, красивым, пестрым ковриком. Гербарий жил моими и отцовскими эмоциями. В школе коробку приняли с вялым интересом. В чужом пространстве и глуповатом невнимании тонкая жизнь из гербария сразу источилась, и он умер.

Комментарии | Постоянная ссылка

Комментарии | Постоянная ссылка

   На закате малышня ждала стадо. В стаде были овцы и коровы. Овцы шли по луговине широким фронтом, натужно и как-то издевательски блея. Коровы были хозяйские, шли ближе к домам, останавливались около своих калиток, мычали.
   Мы выходили, каждый со своим кнутом. Пристраивались в тыл стаду, деловито гнали. Кнут делали из веревки, и было важно, что б мог хлопать. Для этого кончик веревки лохматили. В искусстве хлопать многое зависело от сноровки. Тренировались, выкидывали веревку вперед и резко сдергивали. Сравнивали у кого громче.
   Лучший кнут был, разумеется, у пастуха. Короткая деревянная ручка. Сам – длиннющий, составной: к толстой кожаной полосе прикручивалась проволокой полоса потоньше и т.д. На конце кисточка из конского волоса – вещь совсем уж мифическая. С таким кнутом надо было уметь обращаться, нам он, с его длиной и тяжестью, не давался. Давался пастуху. Тот делал секретное, почти незаметное движение, кнут оживал, выгибался красивой петлей и хищно выстреливал. Пастух жутковато улыбался, и думалось, что он нелюдим, одинок, и живет на отшибе.

   Я с кем-то еще из маленьких внутри овчарни. Смотрю на освещенных закатным солнцем маленьких ягнят, на их голенастые ноги инопланетян. Ягнята только появились на свет, по каковому случаю нас и пустили. Рядом – какая-то женщина и высокий, видимо, и пустивший нас дядька. Он сдержанно улыбается, но чувствуется, что это только сегодня так, обычно же он хмур, серьезен и даже жесток.

   Смотрим, как два колхозных мужика режут барана. Он висит, подвешенный за задние ноги, на внешней стене хоздвора.
   Вспорот живот. Мужик засовывает голую руку в расширяющуюся прорезь, оглаживает появляющийся как из-за занавеса большой, голубоватый пузырь. Тошнит, отворачиваюсь.
   Безымянная, без головы, уже давно мертвая туша барана вдруг дергается. То есть она, оказывается, еще живая и терпеливо ждет, когда в промежутке между сноровистыми движениями мужиков можно дернуться.
   Голова лежит на траве. Потом друг перед другом хвастаемся, что видели, как она моргала лазами.

Комментарии | Постоянная ссылка