Волшебный ящик, «Вегу 101», последний раз в Загорске мы слушали в гараже. Гараж был на Звездочке и стоял совсем рядом с пятиэтажками. Фамилия владельца гаража и «Веги» была Озеров. Мы пришли к нему с Лашковым, Озеров был его, а значит и немного мой, знакомый.
  Не помню, по какому поводу встречались. Была вторая половина дня, накрапывал дождь, мы подошли, и Озеров, в сером плаще, тоже подошел. В гараже не было машины, и было почти уютно.
  Разговор шел про стереоэффекты, которые тогда были еще как заморские диковины. Озеров рассказывал про свою бабушку, которой он, якобы, поставил в наушниках что-то из тогдашнего, из уха в ухо бабушки что-то перелетело, и она (читай - даже бабушка!) была развлечена и заинтересована.
  Слушали Пола Маккартни «Venus and Mars».
  Конверт. Два биллиардных шара на темном сукне. Венера – желтый, ближе, больше, Марс красный – за ней. Внутренний конверт с 81-ой их неповторяющейся комбинацией. Издевательски плоско, иллюстративно. Он не боится – в музыке будет недостающее. На развороте – фотосессия на фоне какой-то американской пустыни. Скудная растительность, на дальнем плане гряда гор, на переднем – группа людей, Маккартни элегантно оставил ножку. В жестах и расположениях искали знаки.
  На черно-белом постере Маккартни с Линдой в цилиндрах, похожи на тенниеловского Болванщика из «Алисы…», в окружении толпы: фотографы, негритянские дудки… Дымка, праздник, чудо.
  Музыка живой и вкусной плотью стояла в пространстве гаража. Реприза на второй стороне диска вдруг говорила о всеобщей взаимосвязи.
  Читаю позже в «Ровеснике» статью, в которой иностранный корреспондент называет (может себе позволить!) альбом «одним из худших».
  Его бы в тот гараж! Послушать.
  Но в гараж на огонек пришел Миша Чешков.
  - Что это у вас тут пахнет… - запнулся, подбирая слово, - разгоряченными телами.

Тэги: мэмуар
Комментарии | Постоянная ссылка

  Весной мне удалось поиграть с Рымаревым. Ансамбль, в котором он играл, был в городе сильным. Они играли на нашем выпускном после восьмого класса. Их было четверо.
  Юра Рымарев – рыжий, с белыми ресницами и бесцветными глазами. Гитара.
  Агроном – бас-гитарист – громадная, монстроподобная фигура, волосатая до того, что за волосами не разглядеть лица. Во время моего поступления, когда я бывал в Загорске наездами, мы с Лашковым к нему однажды зашли. Длинный дом, в котором сейчас «Белый магазин». Подключенная к музыкальному центру, бас-гитара валялась на диване. Агроном спрашивал Лашкова о чем-то сугубо музыкальном. Поясняя вопрос, заиграл на гитаре сложный, синкопированный рифф. Тот был из чужой, неведомой музыкальной истории, из инопланетного мира мускулистых людей. Сам агроном был бесформенен, широк в бедрах, и показался мне мягким, сомневающимся, ноющим.
  На органе – Андрюша Костин. В музыкальных кругах города его звали, понятное дело, Лорд. Андрюша учился в нашей школе, перешел в нее, как и многие другие, после восьмого класса с Клементьевки, был маленьким, щуплым, мог быть нетрезв, открыто курил, и после звонков на урок, через окна на первом этаже залезал с улицы в чужие классы. В общем, это была заноза в заднице руководства школы. На органе Андрюша играл очень средне.
  На барабанах добросовестно стучал тихий паренек, имени и клички которого никто сейчас сразу и не вспомнит.
  Первый раз к Рымареву меня привел Лашков. Я так понимаю, хвастаться. Познакомил, рассказывал мою историю, просил сыграть. Сидя в прихожей, на корточках и уперевшись спиной в стену, я играл отрывки песен, какие-то куски сочиненных и неприспособленных еще мелодий. Я как раз только-только открыл для себя большие мажорные и минорные септаккорды (Am7, Cmaj). Рымарев сидел рядом на корточках, и после очередной каденции сказал, что вот это очень удачно, и что на ля-миноре у него побежали мурашки.
  Договорились на следующий день поиграть вместе и записаться у Лашкова на магнитофон.
  Утром ждали. Он не шел. Лашков пошел к нему сам.
  Курю на лестнице. В окно вижу идут. Рымарев в плаще и с бас-гитарой. О чем-то непринужденно говорят. Но история, похоже, была из тех, когда, вполне искренне согласившись на что-то вечером, утром, с ужасом понимаешь, что бред. И он не шел, в надежде, что и мы не придем. Но мы не оправдали.
  Записать решили две моих композиции и одну Юрину. «Не убивайте» и английскую с текстом: «Come in and undress. I love you, I love you, I love you, I love you and et cetera». Рымарев почитал этот ужас и сказал, что текст весьма интересный.
  От себя Юра предложил буквально песню протеста. Что-то про чуть ли не борьбу темных сил с прогрессивными, светлыми. Музыкально всё было сложней. Сначала - весьма элегантное вступление на классической гитаре, органично перетекающее в лирический первый куплет. Я – на басу, Лашков в дальнем углу комнаты - по тарелочкам. В середине – кульминация, жесткий ритм, барабаны, рок. Финал – полетный, открытый, многозначный. Стилистически разно, артроковообразно. Юрин выбор не удивил. В конце концов, может быть это - единственное им сочиненное зрелое? К тому же – 1977 год, застой и странная аберрация, - к парадоксу «хороший музыкальный материал vs. квазипатриотическая тема относились спокойно.
  Репетировали недолго. Схватывали на лету. И тут Лашков, случайно или нет, завел на «Веге» «Living In The Material World» Харрисона, - зазвучали первые аккорды заглавной песни, пошла характерная соло-гитара. Только винил может так звучать, тепло, наполнено, осязаемо. Винил, и Харрисон. Рымарев замер, превратился в слух, издал какое-то междометие…
  Однако, надо было продолжать нашу фигню, и Лашков снял пластинку.
  Записали с первого дубля. Юра в английской даже подпевал вторым голосом. Правда и он и я полажали. Он в «Не убивайте» неудачно поимпровизировал на басу, я у него – просто попал мимо ноты. Переписывать не стали.
  Рымарева я побаивался. Прикидываем «Не убивайте», и он спрашивает, как тут лучше сыграть. Я, балбес, отвечаю, что, мол, как удобно, так и играй. Он удивился: если б это была его песня, он бы сделал единственно возможным способом, как ему нужно. Рымарев был себе на уме и явно умнее.
  Запись этих трех песен нам потом пригодится.

  После института, когда я вернулся в Загорск, увидел его поющим в ресторане «Север». «Crazy music, сrazy people». За клавишами стоял Миша Чешков, элегантным длинным волосам которого я завидовал во время поступления в институт.
  Я посидел рядом, послушал игру. Юра интересовался, как мои дела. Я сказал как есть: снимались в «Шире круг», «Утренней почте». Юра ушел и больше не подходил.

  Больше с Рымаревым я не встречался. Но следил за его перемещением.
  Он подался в Москву. Говорили, стал солистом ВИА не первого эшелона «Надежда». Один раз видел его по телевизору. Вода, ялик. На носу – Юра, запрокинувший голову и с бас-гитарой, в позе Ермака, покоряющего Сибирь. Плывут. Звучало что-то бодрое, оптимистичное.
  Говорили, что стал владельцем музыкального магазина, торгует гитарами.
  Его дочь училась с Ильей в одном классе. У жены была фамилия Стожарова. Юра, наконец, сменил ненавистную ему фамилию Рымарев на красивую Стожаров, что в чем-то его точно характеризует. Впрочем, моя фамилия мне тоже не нравится, с удовольствием стал бы Железновым или Казанцевым.
  В 2010 году, Юра возник снова. Съемки ТК «Тонус». Культурный центр «Дубрава» в Семхозе, на сцене ансамбль, Юрий Стожаров поет свои песни, презентует альбом «Тропа». Вкраплены кусочки интервью. Да, говорит, гитару не брал в руки лет пятнадцать, поддался на уговоры друзей, конкретно, Михаила Меня, тот буквально настоял, в «Дубраве» – и студия, и аппаратура, спасибо всем огромное. Сказал, что в юности его мечта была, что-то вроде, играть потихоньку на бас-гитаре в оркестре Поля Мориа, сидя где-нибудь в глубине сцены. И снова музыка.
  До смешного стал похож на Мулявина, глаза-буравчики, вострый нос. Присматриваюсь. Фонограмма. Едва обозначают. Прислушиваюсь. Вблизи - интеллигентно, прихотливо. Вступления и проигрыши на акустической гитаре. Он, наконец, осуществил мечту – сделал это единственно возможным способом, как ему нужно. Но вот что-то не то! Почему так не интересно?
  Это - тихая, аккуратная, но скучная, абсолютно убитая музыка. Эти «свечи», «свои тропы» и «очаги» катастрофически морально устарели.
  А на клавишах всё тот же Миша Чешков. В очках с сильным «плюсом», отчего глаза – бешеные, хотя сам флегмат. Лысоват, и даже играл на флейте.

  Был на музыкальном небосклоне Загорска еще один персонаж. Кореец Ирсен Хван. С Рымаревым он был связан теснее всего. Году в 1979-м, задолго до всех этих «Троп» в «Дубраве», я видел, Юру, запросто идущего к Ирсену. Я был с Лашковым. Втроем, мы стояли у Ирсеновского дома, и Юра говорил, что важен не профессионализм, а что-то там, - он постучал по грудной клетке. Мол, вот, Ринго Старр, - много скептиков, а он играет в Битлз, и это – Ринго Старр.
  Ирсен был загадочным как Будда. С густыми, черными до фиолетового волосами, какие бывают только у монголоидов. Видел его однажды, медленно идущим по проспекту с молодой женщиной и ребенком лет трех. Пик брежневского застоя, а он идет в джинсовом комбинезоне на голое тело!
  Ирсен играл на басу и жил на первом этаже в панельном доме рядом с «Товарами быта» на Клементьевке. Окна его квартиры были всегда плотно занавешены, с этим обществом он дел иметь не хотел.
  В 1981 году у меня появилась запись альбома Genesis «Abacab». Требовалось послушать. Не было магнитофона с 19-ой скоростью. Такой был у Ирсена. Да и вообще, я давно просил Лашкова меня к нему сводить.
  Они как-то договорились. И мы пришли.
  Темная комната, настольная лампа. На журнальном столике магнитофон. Слушаем. Ирсен надумано подпевает и дергается в такт музыке. Всё!
  Проезжая мимо этого дома, я каждый раз глядел теперь на зашторенные окна.

  Следующий раз мы пошли к нему с Толей.
  Уже после окончания института Толя зачем-то ко мне приехал. Крепко выпили. Я пошел его провожать на вокзал. Хотелось продолжения праздника, разговоров, компании… К тому же Ирсен был – как экзотическое животное, его можно было показывать, им хвастаться. С вокзала, окольной дорогой я повел Толю к Ирсену.
  Позвонили. Никого. Ирсен всегда долго шел к двери. Подождали, позвонили еще. Тишина. Она была странная. Казалось, за дверью кто-то был.
  В общем, мы звонили и ждали долго. В конце сунули спичку в звонок, чтоб он звонил не переставая, и ушли.
  Проводив Толю, я вернулся. Напоминаю, - крепко выпили. Спички в звонке не было. Я опять начал звонить. И опять, сунув спичку, ушел.
  На углу дома меня догнали. Мужчина. Спрашивает по-английски (!). Понимаю, хочет узнать, чего мне было нужно? I want to see Irsen, - отвечаю как ни в чем не бывало и про себя понимаю – он оттуда, из квартиры, он стоял за дверью.
  Потом разговор приобретает более общий характер, и моего английского уже не хватает. Видя, что дальнейшего толку от меня никакого, на полуслове, окинув округу странным взглядом, мужчина так же бесцеремонно, как и появился, уходит.
  Тут я, в свою очередь, понимаю, что сейчас за мной будет погоня. Путая след, перехожу дорогу, быстро иду во двор дома, в котором «Детский мир», захожу в подъезд, встаю в темном уголку, затаиваюсь, жду, что будет.
  Погони не было.
  Выхожу на проспект с другой стороны дома, сажусь в автобус и уезжаю.
  В общем, психоделия с чертом-англичанином и болтовней по-английски в провинциальном городке СССР.
  Они меня напугали.
  А напуганы были сами.
  Видимо у Ирсена были какие-то делишки с иностранцами.
  И вот пришли мы с Толей. Они ждали, когда мы уйдем, а мы всё не уходили. И в конце этот финт со звонком. Звонит не переставая, а в глазке – никого!
  Не знаю, как они вышли из этого положения.
  Но потом пришел уже я один, и всё повторилось. И со звонком тоже. Представляю, как они тряслись. КГБ! И молили бога, чтоб оно быстрей закончилось!
  Но требовалось понять, что это такое было. И они аккуратно перехватили меня на углу дома.
  Не знаю, позволил ли мой английский заключить им о сути произошедшего. Ирсена напугали точно. Дорогой мой, за тобой приходили!
  В целом, думаю, наш визит так и остался для них непонятным.
  Эх, Ирсен, Ирсен! Никакого флёра и дальневосточной загадочности. Одна нелегальщина.

  Я думал, что он наверняка эмигрировал. Но Лашков рассказывал – их, всех старичков-музыкантов, собирал недавно в Дубраве Михаил Мень. Был и Ирсен.
  Одно знаю точно: в этом доме, и, думаю, в этом городе он уже давным-давно не живет. Окна расшторены, и мне теперь не интересно на них смотреть.

Тэги: мэмуар
Комментарии | Постоянная ссылка

  1 мая мы с Толей были в Загорске. 21 апреля мне исполнилось 18, но приехать смогли только в ближайшие длинные выходные. Родители планировали отпраздновать совершеннолетие. Приготовили серьезный подарок.
  Этими же весной-летом дни рождения были у одноклассников Андрея Белика и Генки Жохова.
  К Андрею я пошел с Ольгой. Сначала всё было прилично. Выпили. Мы с Ольгой закурили Беломор. Заблуждения родителей начали стремительно рушиться. Мама Андрея смотрела на нас испуганно и брезгливо.
  Тут мне сказали, что ко мне пришли. В дверях стоял улыбающийся Толя. Другая прическа, - волосы торчат вверх ежиком, - непривычно и надумано. Это был его первый приезд в Загорск. Приехал просто так и неожиданно, - мы не договаривались. Пришел ко мне домой, родители сказали, что я на дне рождения, и объяснили, как найти. Приятное сумасбродство, к концу института исчезнувшее совсем. И у него, и у меня.
  У Генки я был один.
  Много народа, столы буквой Г, полумрак. Курили уже легально, на балконе. Напротив симпатичная девушка с кавалером. Весь вечер держу ее в поле бокового зрения. Подолгу гляжу в глаза. Наконец, она глядит в ответ дольше положенного. Звучало «По волне моей памяти». «Я шел, печаль свою сопровождая. Над озером средь ив плакучих тая, вставал туман, как призрак самого отчаянья». На слове «отчаянья» на мои глаза навернулась пьяная любящая слеза. За вечер не сказали друг другу ни слова.
  И вот 1 мая. Из класса - Генка, Андрей, Надька Боганова, какие-то еще девчонки. С ними никогда не было ничего особенно. Вообще, с теми, с кем общался по необходимости (школа-институт, работа), отношения всегда получались формально-функциональные. Люди не имели пола и души. На день рождения Надя и девчонки были приглашены в раже пафосного прекраснодушия. Совершеннолетие!
  Разумеется, были свои - Лашков, Толя и Оля.
  Отец взял слово. Говорить он умел. Но, как говорится, не дай бог читать близким то, что ты там такое пишешь. Говорить родным проникновенные слова, все равно, что здороваться за руку. Кстати, вот и подарок! Магнитофон «Яуза-207» Стереофонический. Поздравительную речь отец записал на магнитофон. Понимаю, просто подарок - неинтересно, надо свершать магические действия.
  Отец успел записать на пленку еще и «По волне…». Писал с «Ригонды», моно, с динамика на микрофон - у радиолы не было современных разъемов. Папуасы и стиральная машина!
  Магнитофону я обрадовался несказанно. Первый личный магнитофон! Стерео! Держатель для двух микрофонов… Третья координата. На следующий день, трогая магнитофон, исследуя и переключая, я вслух и в уверенности говорил, что теперь-то, наконец, я ни от кого не завишу, на эту машину для записи и воспроизводства я потрачу столько времени, сколько необходимо, и запишу свои песни как мне нужно. Совершенно!
  Уже стояло праздничное марево. Ольга потом рассказывала, что отец, стоя с ней на балконе и уже изрядно пьяный, красиво говорил: бери Сережку и увози. И махал рукой за деревья вдаль. То есть, «брать» и «увозить» имелось в виду символически. Из семьи.
  Отец, после тридцатилетнего перерыва, вдруг начал курить. В один из моих приездов зашли Генка и Андрей. Сказали, что подождут на лестнице. Одеваюсь и выхожу – отец, улыбаясь, разговаривает с ними и курит! На улице Генка сказал, что отец просил не рассказывать мне об этом. Но я увидел раньше.
  Когда отец, выпивая, курил, - пьянел сильнее обычного.
  К вечеру ближний круг, - я, Оля, Толя, Лашков - поехали на Скобянку к Лашкову. Первое мая было неожиданно теплое (тридцать лет назад климат был холоднее, весной теплело позже). Поднимаемся по тротуару мимо гаражей и бани к ДК Гагарина на остановку автобуса. Светит солнце. Переходим дорогу. На мне та самая темно-синяя драповая косуха. Жарко, снимаю, как весной первый раз после длинной зимы наконец-то снимают верхнюю одежду. За вешалку кидаю через плечо. Остаюсь в рубашке. Обнимаю Ольгу за плечи. Мне пьяно и хорошо.
  На Скобянке топтались за Юркиным домом. Появилась Ольгина подруга Танька Кольцова. Играли в бутылочку. Целоваться отходили к глухой кирпичной стене. Когда Таньке выпадало целоваться с Толей, она жеманно ломалась и говорила «ну, не надо».
  Потом я оказался у Ольги в квартире. И совершилось совершеннолетие.
  Толя в это время лежал в квартире Лашкова в маленькой комнате и на полную громкость слушал родной винил «Child In Time» версии Ian Gillan band. У Лашкова была вертушка «Вега 101». Когда, после пропевания слов, небольшой гитарной импровизации и повтора последнего четверостишья, голос Гиллана взмыл на вторую, самую драматичную ступень своего знаменитого воя, Толя заплакал. Так потом потрясенно и рассказывал: слезы потекли сами собой.

Тэги: мэмуар
Комментарии | Постоянная ссылка

  Зимой у Толи дома устроили себе первую фотосессию. Автоспуском. Достали полотнища тканей и гардин (мама портниха), драпировали стены. Я ради такого случая был в дедушкиных велосипедах. Очки остались от деда Алексея и ни на что другое не годились. Металлическая основа в темной пластмассовой оплетке. Последнюю я снял, употребив плоскогубцы и нож. Получились тонкие, хрупкие велосипеды. В них даже еще оставались старые линзы с каким-то небольшим «минусом».
  Во всем это бохатстве трудно было не сделать с собой что-нибудь а-ля Дж. Леннон на известной фотографии с «Белого альбома». Зажженная лампа, контрастные тени… Темную половину лица я зачем-то загородил плоскостью чертежной доски. «Убрал» темную часть совсем, возместил недостаток контрастности, доведя до абсурда. Или - привет от фанеры, на которой я когда-то вырезал именно такого Дж. Леннона на день рождения Вите Слезину.
  Толя драпировался и скалил зубы в улыбке, я мотал головой, лохматя хаер и пряча в нем лицо. Играли с зазеркальем. Большое, красиво треснувшее зеркало от трюмо поставили горизонтально, зажгли свечу, настольную лампу, сели, я дальше, на диван, Толя ближе, на стул у самого зеркала, приняли серьезный вид, замерев, смотрели в разные стороны. Фотографировали отражение, путали пространство, пробивали оболочку видимого.







  Откуда взялось не слишком оригинальное, в духе времени, название «Август»? Толя на концертах всегда повторял одно и тоже: его, Толин, день рождения в августе. Достаточно? Версия слабая, только чтоб отвязались. Его – в августе, мое – в апреле. Называть по месяцу образования - тоже не сулить ничего красивого и глубокомысленного.
  August. Aurum. Au. Недаром у Толи вокруг розетки на гитаре однажды появилось, наклеенное наборным шрифтом, романо-германское «august». То есть, вся эта история – про металлы, про главный из них, золото. И это уводит в сторону алхимии. Еще одна ничего себе версия…
  Скорее же всего – именно потому что завязалось «в августе» и именно потому что «Толин день рождения» (обо мне как-то не думалось). И никаких скрытых причин и связей кроме этих, случайных и бессмысленных.

Тэги: август, дуэт, мэмуар
Комментарии | Постоянная ссылка

Тэги: мюсли
Комментарии | Постоянная ссылка