Пришел с работы. Тишина.
Полминуты, и солнце скроется за девятиэтажкой.
Как и утро, люблю это время суток.
Впрочем, люблю всякое время, покуда в доме тихо.

  За мясом сходил, котлет накрутил, продуктов купил, пропылесосил. Вечер и часть завтрашнего утра можно законно отдать себе, не обращая внимания на Надины красноречивые молчания, которые на самом деле являются моими «переносами». Чтоб без оглядки заняться чем-то своим, надо предварительно сделать какую-нибудь обязаловку. Заработать. Завтра после полудня могу опять придумать какую-нибудь мелочь, вроде жарки котлет или чистки санузла. Без этого совсем не тот кайф.

  Лашков с Ольгой решают расписаться. Юра приглашает меня свидетелем. С ее стороны – Римма Гребешкова из их скобянковской компании.
  Скобянка всегда жила отдельно, в ней все друг друга знали. Здесь раньше всех в городе стали покуривать травку. Вот идем с Лашковым в какой-то дом в Афанасово: парень, сидит с папиросой, то ли набил, то ли собирается; вот Витька Горьков из доинститутского музыкального детства, - теперь понятна его милая, так веселившая нас дурашливость. Примерно в это время вдруг новость – Витька умер. Говорили о передозировке. Лашков подавлен, встречаемся у ресторана «Золотое кольцо» с Попеску (тот самый легендарный барабанщик из кинотехникума), сидят на парапете, молчат, скупо говорят, что Витьку нашли сидящим на стуле у стола (того, посередине комнаты, покрытого клетчатой клеенкой), рядом ложка, спички, шприц – инструменты для дозы.

  У самого Юрки был период (видимо, короткий, после армии, во время моей учебы в Калинине) увлечения всем этим. Вспоминает брезгливо, с ужасом. Но выпивать мы с ним несколько раз серьезно выпивали. Вскоре после моего переезда, встречаемся у «Дружбы» (первый этаж теперешней налоговой инспекции, а всё здание было, кажется, казенным – гостиница для командировочных). На двоих у нас пять рублей, этого хватает на графинчик водки и два салата «Столичный». На невысоком подиуме музыканты, все они – знакомые Юрки, и в перерывах мы переговариваемся. Гитару надо бы настроить, - говорю гитаристу; неслышные другим, неверные восьмушки тона мне как песок на зубах. О, да мы гитаристы! – отвечает тот, уже не вполне трезвый. Лицо его сейчас стерто, остался общий облик, и, сдается, был это Юрий Калмыков, в 2010-х сидевший в городском Совете депутатов и какое-то время поработавший даже главой городской администрации. А закончился тот день коньяком, на лавке у ресторана, в компании музыкантов. Помню, кажется, провожал Юрку на скобянский автобус. Дальше – неизвестность.
  Были и в «Золотом кольце». Сидели на втором этаже. Позже подошла Римма, заказала салаты на общий стол – ее доля, - чем удивила, девушка могла бы присесть и просто так. В тот раз где-то за столиком рядом была Галька Морозова (дочь отцовых соседей по саду). Из местной богемы, она меня окликнула однажды за кулисами ДК Гагарина, посчитала, что я ее должен знать, я не узнавал, это было видно, и тогда она сказала: Саша Чапни. Ах, да, ну, конечно! – воскликнул я, но так и не узнал. В «Кольце» Галька была с каким-то парнем, явно моложе ее; оба были уже на стадии выяснения отношений, и она ему театрально выговаривала что-то вроде: а сейчас они будут тебя бить, и тебе будет очень больно. Было видно, что Галька любит гульнуть и вообще, что и закончилось соответствующим: когда умерли ее отец и мать, не работала, летом жила натуральным хозяйством в саду, в маленькой беседке, с каким-то парнем, - старела, они пили, в наше отсутствие парень рвал нашу клубнику, зимой – в нашем доме на Рабочке, в последнем подъезде в запущенной квартире, последнее время ходила с палочкой, в каком-то полубреду, но со следами былой красоты на испитом лице – пока совсем не спилась и не умерла.
  Есть цветная фотография из Загса: Юра с Ольгой в середине, Юра в бордовом бархатном костюме, Ольга с прической (одутловатое, некрасивое лицо, вавилоны), в длинном кремовом платье, по краям мы с Риммой, - больше на процедуре никого не было.



  Потом поехали на Скобянку к Лашкову на квартиру, сидели за столом: родители, только близкие друзья, максимум человек десять. Римма жила с Володькой Кольцовым, он пил, скорей всего, баловался и травкой, а то и чем посильней, за столом сидел с характерным мутным взглядом, был разговорчив, нес белиберду, Римма была напряжена. Она была стройная, тонкая, мне было ее жалко, и к ней я испытывал не совсем безобидную симпатию. Приехал и Толя из Калинина. Всё было как-то безрадостно: Римма, Кольцов под кайфом, Лашков, озабоченный присутствием Толи рядом с Ольгой. Дежурно выпив, разошлись. [По рассказам Юрки, Кольцов закончил где-то на трубах теплоцентрали, в компании бездомных; Римма вышла замуж, теперь она Герасимова (гм, в свое время Ольга Попонина тоже стала Герасимовой), ее муж, Игорь (это выяснилось случайно, они смотрели новости, которые я вел, и оба меня узнали), делал нам неоднократные ремонты в разных частях квартиры, спокойный, положительный мужик, поигрывал в юности в ансамбле, знает Лашкова. Я спросил, не знакома ли ему фамилия Кольцов? Не знакома, - ответил он торопливо и как-то зло. Звонил Римме, узнала, но цели звонка, видимо, не поняла, разговор получился сухим и коротким].
  К слову про Ольгу Попонину. Вдруг звонок часов в восемь вечера. Звонит Юрка, быстро передает трубку, - Ольга, сказала, что они тут сидят с Лашковым, просила приехать. После восьми я обычно уже мало куда выходил, да и на Скобянку ехать через весь город. А тут сказал матери, что надо съездить к Юрке, и сорвался.
  Ольга немного раздалась в ширину. Сидели втроем на кухне, выпили самогонки, потом Лашков ушел. Ее тянуло повспоминать старое, мне это было неинтересно, да и время было позднее. Сонная проводила до двери - ушел за десять минут до прихода мужа (она, видимо, еще раз звонила, иначе, как бы я узнал). Мне, понятно, это совсем не сдалось, знай о муже в десяти минутах ходьбы, я бы этого не допустил. Хех, проваляйся я лишние десять минут на диване! Но вспоминаю ее, сонную, и подозреваю, что эта трагикомичная ситуация ее как-то до странного мало волновала. Такой простор для фантазий.

  В 82-м Толя был в Загорске несколько раз.
  Спели-таки моим родителям, - наконец, они узнали, чем их сын тщится так серьезно заниматься. Всё было церемонно: сели с Толей в большой комнате на стулья, отец с матерью напротив, пели «По ночам» и «Листопад». Отец сказал: ну, да, мелодично, голоса хорошо сочетаются. Но я услышал снисходительное но ничего особенного. Мать промолчала.

  На заводе через ту же Алешину познакомился с некой Аллой Дударевой. Встретились у технической библиотеки; улыбчивая, полногрудая. Пригласила в их компанию – местные КСП-шники, собираются в красном уголке ЖКО на Валовой, 50, она у них за главного. Приходил. Компания человек десять; пел, уважительно, внимательно слушали.
  Алла жила в этом же доме на третьем этаже; так называемое общежитие молодых специалистов коридорного типа: отдельные малогабаритные квартирки с кухней, санузлом и комнатами на 18 и 12 метров; Алла жила в 12-метровке на пару с Тамарой (страшненькая, с крючковатым носом ее ровесница, безошибочно - быть старой девой). Тут мы с Толей два раза устаивали квартирники, на которые Алла приглашала немногочисленных слушательниц. Оба раз нас записывали. Сначала был ее знакомый из Москвы, расставлял микрофоны, сидел в наушниках, следил за уровнем, напомнил звукооператора с центрального радио, когда уезжали с БАМа. Второй раз - Сергей Ключарев из местных КСП-шников. Его запись неожиданно всплыла в 2011 году, когда у Нади появилась новая знакомая Лена. У них была общая с Ключаревым компания, и Лена вовсю слушала диск с оцифрованными Сергеем нашими записями. Их я, слегка обработав, выложил потом на Youtubе.
  Артистами мы себя не воспринимали, слова «квартирник» не слышали, особого значения тому, что исполняли, не придавали, настоящей ценности его не знали, нас попросили, и мы пели что-то такое в узком кругу. Толя кокетничал сотрудничеством со Щупловым и Казаковой, было неловко.
  Пели у Селиверстовых, знакомых Аллы. Они жили на Угличе. Володя закончил Физтех, был себе на уме, сам пел и сочинял, и здесь кокетство уже на проканывало. Толя остался у них ночевать (утром уезжал в Москву); мои родители относились к нему настороженно, он это чувствовал.
  Канчуковы в шутку говорили, что Дударева – человек, от которого надо держаться подальше. На Звездочке устроила какие-то платные посиделки, пришел местный немногочисленный народ, слушал беспомощных девчонок из КСП, в конце был я, и хотя Алла потом сказала, что на контрасте с ними я выглядел зрело, общего настроения это не исправило, народ законно возмущался: как можно на это продавать билеты?!
  Были какие-то проходные знакомые с Фермы, лиц уже не помню, приезжие, муж и жена, тоже из околоКСП-шников; ее встречал в магазине грампластинок - теперешний зоомагазин на остановке ДК Гагарина, - покупая классику, пафосно удивлялась: о, у вас тут, хорошие исполнители, оказывается, лежат. Тогда в магазине можно было найти пластинки чехословацких, немецких фирм, - взяла «Оркестровые пьесы итальянских композиторов в исполнении Братиславского симфонического оркестра радио» фирмы OPUS и что-то еще, я и сам их чуть раньше купил. Проходом по центру, с остановкой на повороте с проспекта на Карла Маркса, эта пара говорила со мной как было тогда модно говорить в определенных кругах: намеками, умолчаниями, мол, ситуация в стране того, будут завинчивать, и вообще, надо быть осторожней. Наслаждаясь собственной конспиративностью, принимали не за того, и я, многозначительно качая головой, всяко старался соответствовать их представлению обо мне.

  Один раз сходил по приглашению в общежитие кинотехникума, к Таньке и ее подружке (обе из КСПшниц), рассказал (показал) про свою игру на гитаре. Затея благородная, но бессмысленная.
  Давал Алле читать «Воспоминания» Анастасии Цветаевой. Захожу, ее нет. Спускаюсь в красный уголок, сидит одна в комнате, обхватив голову руками, читает, говорит, дома не может, отвлекают. Не стал мешать. Сам книгу так и не читал.
  Алла была не в моем вкусе, но во вкусе Толи; проговорился: вот это женщина! С ней можно было бы.
  В очередной Толин приезд заходим к ней опять. Стоим с ним на балконе, курим, говорим (видимо, о нас, о дальнейшем). Со стороны перекрестка Валовой и Бероунской идут мои отец с матерью. Окликаем, спускаемся. Из Калинина мне домой звонила Толина мать: умер отец. Толя уезжает.
  Вскоре Алла уезжает к себе на родину, в Смоленск, и с тех пор я ее не видел. Оказывается, 10 лет работала в школе, преподавала программирование, потом познакомилась с англичанином. Сейчас живет на востоке Англии, в графстве Норфолк в деревушке Winterton-on-sea на берегу моря. Муж Джон – инженер-инспектор нефтяного и газового оборудования. Недавно случайно узнал у знакомых ее e-mail, списались, поговорили по скайпу. Не изменилась, всё такая же, длинноносенькая, оптимистичная, несколько отстраненная, но это просто такой род деликатности. Преподает английский для иностранцев в местном колледже (у них, как и везде сейчас, много иммигрантов, - португальцы, болгары, сербы). Подходил Джон, сказал несколько слов по-русски.