Читаю дневники Шапориной. Несчастная страна, и уже так долго, 100 лет, характерные повадки власти узнаются до сих пор.

До этого читал «Хронику моей жизни» Стравинского, которая по странному сближению оказалась переведена с французского Шапориной. Книга беглая, назидательная (в этом смысле Стравинский разочаровал, местами напоминал, прости господи, домашние мемуары моего отца) и, в общем, одной мысли: музыка – вещь в себе, вне зависимости от того, что она внушает склонным видеть в ней горе, радость, образы природы и прочие «возбуждающие средства»; она – звуковой объект, устанавливающий известный порядок, порядок требует некоторого построения; как только построение завершено, и порядок достигнут – всё кончается, истина выражена.

В связи с Шапориной почему-то вспомнился эпизод, когда мы году в 85-м перед выборами на несколько дней освобождались от своей инженерской работы в «почтовом ящике» и ходили по многоквартирным домам, переписывали проживающих. Кто был, открывали все, голосовать идти обещали, да и тогда еще ходили. Не открывших, говоривших через дверь оказалось два-три. Тон был характерный, злой, и вызывал снисхождение: либо алкаш, либо больной.

Сейчас не ходящих на выборы большинство. Впрочем, и откроют, еще и на улице остановят, и, держа за пуговицу, всё расскажут, а не пойдут. Как и я, собственно.

Двухнедельный отпуск. В дорогу искал исключительно мыльницу.

Одно из моих рабочих мест.




Клавиатура не чтоб печатать, а чтоб облегчить пользование hot keys, мышь у нас не в чести.





Ну и так, интерфейс:







Планирую съездить в Фаланстер, дня на три-четыре - в Тверь и замострячить, наконец, дома антресоли.

Туалет на работе мы называем «канадской границей».
И причина не в том, что интимные комнаты в самом конце коридора и надо успеть, и с фильмом «Деловые люди» никаких коннотаций. «Мне надо сбегать на канадскую границу», - фраза для нас уже будничная, без тени юмора. Такой эвфемизм, и никто уже не вспомнит, когда и зачем он появился.

  Вирус коллекционирования во мне периодически просыпался: в детстве – спичечные этикетки, в институте, когда был вынужден слоняться в одиночестве по Калинину – марки. Недостаток смысла добрать полнотой количества, иллюзия контроля, прибежище слабаков особого рода.
  Несколько первых пластинок купил в том же Калинине: Стравинского, «Страсти по Иоанну» Баха… Ничего не понимал, выбирал по косвенным признакам, Стравинский удивлял составом: концерт для ф-но, духовых инструментов и контрабасов, Бах тешил основательной картонной коробкой и запахом, шедшим изнутри. Музыка, в общем, трогала мало, но я терпеливо вслушивался.

  Решал недолго: коллекция, безусловно, должна быть «классической». С эстрадой и роком в Советском Союзе было неважно, в цене - наша серьезная, академическая, вон иностранцы в «Мелодии» ее покупают пачками. С качеством промахнуться было нельзя, собираешь основательно, на века. И вообще, собирать «классику», когда у тебя на родине в широком пользовании импортный рок - это было так независимо.
  На фоне изобилия, необходимо было сузить поиск. Решил, что это будет Моцарт и Бах (Бетховенский пафос раздражал).
  Езжу на Новый Арбат, в главный пластиночный магазин страны, выбираю долго, мучительно, стараясь понять, насколько мне нужно то или иное; да и изобилие оказалось мнимым, коснешься конкретного – его или нет или не устраивает пересечение содержаний. Присматривался; коллекционеры, с их чудаковатой убежденностью, угадывались безошибочно. Как я хотел быть на них похожим!
  Коллекция расширялась. Появились Гайдн, Скрябин, Рахманинов, Шостакович, даже Шнитке. Не избежал симфоний Бетховена и Чайковского, которого тоже не любил за многословие и риторику и купил, так сказать, под давлением общественного мнения.
  Коробку с двумя пластинками «Концертов для клавесина, скрипки и виолончели» Жана Филиппа Рамо, получилось, что стырил. Были с Толей у Пашки. У того накануне случился день рождения. Он хвастался абстрактными акварельками, купленными незадолго в Москве: а вот трудоемкость такой работки равна приблизительно одному стихотворению (Пашка писал стихи). И на раздолбанном монофоническом «Аккорде» снова и снова заводил этого Рамо, цокал языком, обращая на что-то внимание и приглашая услышать. Я слушал, слушал и… ничего не слышал. Уже не помню, сам ли попросил ненадолго, или он всучил. Потом был мой отъезд из Калинина, и я утащил всё с собой. Пашка умер в 2009-м, и его Рамо, вот – у меня, с обведенными на яблоке карандашом «La Coulicam», «La Livri» и прочими аллемандами. Его рукой.
  Насобирал немного, около двухсот штук, и бросил. Потому что почему-то закончился интерес, наступили 90-е, и я ушел к Канчукову в частную фирму, пиратствовать.
  Пластинки не были отнесены в гараж или сарай - стоят за стеклом в серванте, улучшают феншуй. И даже есть работающий проигрыватель, правда в целлофане и на гардеробе. И я даже сейчас время от времени что-то слушаю, - своих любимых, Стравинского, Арво Пярта, - не на проигрывателе, - с компьютера, накачал из интернета. МР-3, но мне хватает. Надеюсь, слышу, понимаю чуть больше, чем когда-то.
  Десять лет назад я начал покупать книжки. Бумажные. И вот до сих пор. Занятие смешное, не современное. Но мне уже поздно дергаться, и это уже, видимо, до конца. И потом, поперек, не в ногу - это же, типа, так прикольно.