Вечером под окном приглушенный разговор и шевеление. Выглядываю с балкона. Женщина и мужчина, разговаривают, рядом, в темноте не разглядеть, что-то лежит на земле.
  - Летит с четвертого этажа и хлуп! – женщина встряхивает руками.
  Подъезжает Скорая, светит фонарем. На земле лежит мужчина, голый по пояс, в джинсах и домашних тапках, в неестественной позе. Выходят молодые медики, склоняются:
  - Ну, как дела, как самочувствие?
  Мужчина не двигается и что-то слабо мычит.
  - Нога болит? – бодро уточняют медики.
  Выкатывают носилки, опускают, перекладывают на них мужчину, поднимают, грузят, уезжают.
  С моей пижонской точки зрения во всех смыслах неудача: если хотел свести счеты, - остался жив; если хотел остаться живым, зачем было кидаться.

  В 88-м году Стас часто приезжал к Лашкову в Загорск. Невысокий волосатый живчик; речь зашла об академических композиторах, я сказал о Рахманинове, Моцарте, которых собирал в пластинках. Стас зыркнул: - Нет, выше всех Бах, - и кинулся к лашковскому пианино играть что-то мерное из того.
  Годом позже я ездил на их концерт куда-то под Москву. Плохой свет, лиц не видно, вначале еще и плохой звук – не работали микрофоны. Тема у рок-групп тогда была – публицистика. Запомнились два момента. Если попсовик пел в припеве бессмысленное «луна-луна, цветы-цветы», Стас рычал еще свежее «бюрократ» - четыре раза, с коротким гитарным рифом между (сегодня было бы что-нибудь про «чиновье»); и баллада, посвященная Высоцкому (как было объявлено в преамбуле): «Зачем вы не любите, люди, своих неподкупных поэтов, взывая к векам о бессудье, глядят они молча с портретов и тд.» Всё самозабвенно, нагло. Наверное, так и надо, но музыки в этом было мало.

  В ночной электричке Юрка допытывался моего впечатления. Я не знал, что сказать, зацепился за вдруг пришедшее в голову: ну, начнем, хотя бы, с «зачем» - как-то не по-русски, так не говорят, правильно «почему вы не любите, люди». Он посмотрел на меня оторопело: «А ведь точно!» Стихи были Асеевские.
  Юрка предложил мне попробовать писать для них тексты. Сочиняя, он шел от-обратного, сначала появлялась мелодия – метод возможный, но спекулятивный, с комплексом досады, накапливалось много полуфабриката. Мне его просьба льстила (к 89-му идея стать писателем владела мной уже полностью).
  Записали на магнитофон «рыбу», и я принялся конструировать. В первом опусе свалил в кучу всё, главный принцип, одновременно и облегчающий задачу, был - красивая неопределенность. Из весьма длинного текста в три рукописных листа помню только слово «троллейбус» (в Загорске их не было, явно что-то Калининское) и строчку «И снова вечер, снова грусть, уже пейзаж мы знаем наизусть». Как сейчас понимаю, городской такой текст, айрисмердокщина.
  Отдавать поехал в сторону Скобянки, после переезда влево и направо по железнодорожной ветке до какого-то полутехнического здания – городская промзона, их тогдашняя база. Полутемная комната, сверкающий глазами Стас… Отдал, недолго посидел.
  Ждал отзыва, не торопил, держал паузу. Лашков молчал. Не выдержал, позвонил-приехал. Между делом: «Юр, как текст-то?» «А, текст?.. Попадание в рыбу точное, но, как сказал Стас, о чем, - непонятно».
  «Обратите внимание на то, о чем там поется»,– последнее убежище несостоявшихся музыкантов.
  То было первое и последнее.

____________________

(часть 1)

У тети Зои, у которой я остановился, тверской пенсионерки, в квартире - обычно, по-советски: стенка_ковры… В стенке – то, что покупалось когда-то, когда еще была охота покупать. На стене - модная в советское время чеканка:

Дяди Володин приемник, в свое время ценившийся (дядя Володя, ее муж, умер несколько лет назад от инсульта, пролежав до этого лежмя целый год). На торце дама - привет ГДР-овским переводным, которых под рукой не было (дефицит), а красиво сделать хотелось, - вырезал из сырной наклейки. Проигрыватель, небольшой набор пластинок…







Библиотека, дежурная - смесь анжелик, макулатурных изданий 80-х годов и тп.:





На комоде, правда, лежал Чуковский 63 года издания. И это уже интересней. На развороте характерный штамп, цензура? Вообще, тетя Зоя любит читать, в прошлый приезд видел у нее на комоде «Настольную книгу красноармейца» 45 года.





Но на две вещи в этой квартире следовало обратить внимание: старинные иконы, доставшиеся тете Зое от ее матери, бабы Нюты. Та жила неподалеку, на улице Сосновой в своем доме (два левых окна):







До нее в доме жил ее дядька, у которого этих икон, по рассказам, была целая стена. Когда в дом въехала баба Нюта, большую часть икон отправили на чердак, остались две-три, висевшие у прежнего владельца в красном углу.

На другой половине дома жил какой-то тети Зоин дальний родственник Борька. Когда Светка, ее дочь, выходила замуж, вышло представление: по причине скверного характера Борьку на застолье не пригласили, он сидел на своей половине и из-за забора отпускал комментарии насчет гостей, градус желчи возрастал; после очередного, переполнившего чашу, мы с другом Толькой пошли к его калитке, вызвали на улицу и настучали по мордасам; пол улицы сбежалось, было весело. Как выяснилось, не зря настучали – когда иконам пришла цена, и за ними полезли на чердак, обнаружились одни пустые оклады, Борька все продал. Остались только две.

Богоматерь Умиление (какая - надписи не увидел), подробное письмо только на видимой части, под окладом – схематичное. Приблизительный год - в углу открытки, а вообще, кто знает, может и значительно старше.











И вторая: Богоматерь, всех скорбящих радость. По бокам – изображения людей, страдающих недугами и обуреваемых житейскими страстями с пояснительными надписями. Смысл нижней надписи дался приблизительно. Хорошее письмо, мастерская работа, краски и золото совсем не потускнели.
А, да, комод тоже ничего, достался ей от моей бабы Тони с «Пролетарки».













А еще от тети Зои узнал, что мой дед Алексей, оказывается, сидел в тюрьме: в 50-х работал наладчиком на ткацкой фабрике, сильно пил, за что был временно понижен в должности, не снес, уволился, домой не являлся, три дня пробыл среди армейских новобранцев, которых перед отправкой собирали у ворот парка Текстильщиков (у них было много еды в-дорогу); когда сюда пришла его жена, баба Тоня, уже никого не было, ни деда, ни новобранцев; он пропадал три года, и вот выяснилось, что сидел; ни где, ни за что – тетя Зоя не знает, а, может, не говорит. Вообще, про эту часть биографии деда не знает, похоже, и моя мать. В то время она уехала в Москву учиться, и с родителями уже больше не жила, во всяком случае, я от нее ничего такого не слышал. Спросить что ли?

Я с дедом в Протасове в 66 году; и не скажешь:



Весь второй день шатался по центру города, фотографий которого и без меня много. Разве что вот эта:



А еще на Лизы Чайкиной случайно встретил ту самую девушку Лиду, которую провожал до медсанчасти в Морозовском городке: чиркнулись глазами и разошлись. И Олега, с которым в 80-м (в ДК «Пролетарка», потом в «Химволокне») мутили клуб "Эксперимент", пытались что-то ставить; ничего не вышло, но оно мне дорого. Об этом в другой раз.