Заказал новые очки, дорогие, можно сказать, золотые; носить не могу: глаза красные, в-кучку и болит голова.
Пришли новые коммунальные квитанции; в тещиной (живет одна), в графе «проживающие», стоит вдруг циферка 2, соответственно и платеж.
У машины спустило колесо.
Тошнит, будто понес. Нервы.

Летом Толя приезжал в Загорск. Церковь праздновала 1000-летие крещения Руси.

В лавру я иногда заходил. В царских чертогах, на втором этаже которых академический храм Покрова Пресвятой Богородицы, а на первом иконная лавка, любопытствовал. Покупал какие-то дешевые иконки, посвященные предстоящему празднику значок и календарь. Предметы были не-из-нашего мира, от них тянуло тем же, чем от крестика, найденного в детстве в мягком кармашке родительской сумки для документов (не с такой, разумеется, силой, от крестика-то я прямо отдернул руку) – могилой, запретным, чем-то из-за - несмотря на Перестройку церковь еще не вернулась в обиход, от нее еще «веяло» этим.

Дома кроме Толи какие-то Надины девчонки. Илья с нами, ему, в то время обсыпанному ветрянкой, и вообще непоседливо-нервному, эти компании как лекарство. Собираемся в город. Уходим с Толей в отрыв: успеть куда-нибудь забежать. Первый на пути – Гриль-бар на пересечении проспекта и Шлякова (я был в нем вместе с этим два или три раза: столики, теснота, сухое спиртное, куриная карусель – не шибко чистая «праздничная» народная забегаловка; году в 2012-м ее заменили на бутик VISAVIS). Но в нем или много народу, или ничего из спиртного, не помню. Силою одного не совсем уже и до этого трезвого желания растягивая остаток времени до подхода остальных, пускаемся в «Север». Но в ресторан так просто не попасть, использую откуда взявшиеся красноречие и пыл, вру что-то про знакомых музыкантов, пропускают, Толя аж делает комплимент. Графинчик, салатики. Наших находим у Белого пруда, не очень и ищут. Шашлыки на бумажных тарелках. Дрейфуем к лавре. Там народ, оцепление, ограждение: кто-то должен приехать, ждут. Поддавшись значительности ожидания, щелкаю «Зенитом» толпу и поверх голов на площади перед воротами одинокого черного попа в камилавке (в кадр, возле стены у телефонной будки попал еще худой Владимир Коротков – до недавнего глава нашего многострадального района, а в то время только шедший куда-то в эту сторону и уже лет как пять окормлявшийся в коридорах городской партийной власти).





Кому это интересно, кроме двух-трех моих знакомых и, возможно, некоторого количества Сергиево-Посадцев? Мне кажется, общее для всех не в тексте и не в фотографиях поотдельности, - в промежутке. И чем спонтанней, несовершенней, "мгновенней" (нужное добавить) кадр, тем вернее. Каким при этом должен быть текст? Хрен знает, вот таким примерно как этот и должен. Главное, что они в паре, и есть это «между».

О чем при этом рассказ – почти не важно.

С начала года ни разу не ходили в магазин, а в холодильнике всё еще кое-что имеется. Ужинал сегодня икрой и вполне себе твердым сыром.

  Были в оптике. Я, Надя, молоденький продавец-консультант, стоим, выбираем мне оправу. Рядом кафешка. Вбегает официантка, сама не своя: помогите, мужчине плохо. Я сначала и идти не хотел. Но Надя с консультантом кинулись, слышу, закудахтали. И тут вхожу я, не торопясь. Мужик на полу, средних лет, судороги. Ага, говорю, эпилепсия.

Консультант рванул из холодильника бутылку минералки, издаля судорожно поливает, подойти боится. А вот это не надо, говорю, может захлебнуться, ложку дайте. Обхожу, склоняюсь, сую ложку, тело мужиковое валю немного на бок (казалось, что так правильней), ногой своей подпираю. В это время, в страхе ли за оправы, которые как бы кто под шумок у него там не тиснул, или еще почему, консультант смывается, официантка колотится в нервах, едва стоит, но скорую с Надей они вызвали. Всё, теперь только ждать. Оглядываюсь: не кафешка – рюмочная, кроме нас никого, мужик, видно, что выпивающий, и в праздники, видимо, злоупотребил, зашел поправиться, не успел. Официантка бегает с сигаретой в дрожащих руках от прилавка к двери, смотрит скорую. Тут даже не совсем было понятно, кого спасать? Он-то что, всё необходимое сделано, лежи, дожидайся окончания приступа и врачей, а вот ее наедине с ним точно не оставишь. Пытаюсь с ней поговорить, обыденно так, мол, что он, зашел, упал?.. Даже улыбаюсь. Да, говорит, зашел, хотел выпить, полез, видимо, за таблетками и ка-а-а-ак грохнется! В это время мужик стал приходить в себя, на меня глаз косит, и пена-пена, и струйка крови – язык таки прикусил. Я ему почти агукаю: ну что, брат, эпилепсия,.. Дышит тяжело и мычит невнятное. А тут и скорая подъехала. Спрашивает: кто я ему? Никто, говорю, и ухожу, инкогнито. Пойдем, говорит Надя, отсюда, не могу. Да ладно, отвечаю, оправу еще не выбрали. И продолжили выбирать, и выбрали. В общем, очень я сегодня себе понравился.

Толя вернулся из армии и привез с собой «ученика». Саша Курдов. Его я видел первый и последний раз. Какая-то птичья пропорция в лице, аккуратный восковой лобик, точеные скулы, близко посаженные карие, востренькие пуговки-глазки. Орел.

Я приехал к ним в девять вечера. Раздал сувениры. Японские хайку «Одинокий сверчок» - Саше - изд. «Детская литература», элегантная тетрадочка с иллюстрациями японских художников; купил три, одну себе, вторую - про запас, о вот вез Толе, но вышло Саше, третью подарил Артуру Мартьянову на работе, он цитировал посреди рабочего дня:

Дыни, сбросив листву,
на бахче догола разделись –
какая жара!

и цокал языком.

Толе – второй (первый – себе), несброшюрованный экземпляр перепечатываемого на отдельской машинке Бродского из «Части речи» (Бродского я тогда подсовывал всем, даже отцу; он прочитал «На смерть Жукова», ничего не словил, только спросил: ну и что такое «прахоря», знаешь? Я не знал. Как, после института имеющий музыкальные претензии, не знал, как на жаргоне деньги и музыканты, он спросил, я вспомнил единственное мани, от money в нашей с Лашковым англоманской компании, он просветил: «башли» и «лабухи» и я был, в общем, чего и требовалось, уязвлен, типа: ну и какие после этого претензии?)

Равнодушно пролистали и отложили.

В десять позвонили Пашке. У него смешанная, красное с твердым, орехи с цукатами, компания. А у нас настоящий мальчишник. Зовет к себе. Ни за что, - говорит Толя.

Сидели в проходной комнате, работал телевизор. Саша был начинающим музыкантом, как водится, сочиняющим. Серьезная, индивидуяльная манера. Вот бы, говорю, всё это испортить какой-нибудь экстравагантной выходкой, - ожило бы. Батюшков, а нужен Бродский. В общем, опять про свое, - про стыки жанров, промежутки. Он промолчал, не понял наезда.

Часа в два ночи вышли на улицу. Город жил приглушенной новогодней жизнью. К Пашке. Шли пешком, молча, сосредоточенно, - идти далеко, с проспекта Ленина за Волгу, на Благоева. За суворовским училищем свернули налево и сбежали к реке, узкая тропинка выстроила в ряд. В обои конца даль, по набережным гирлянды и катание на санках, город урчит: ом-м-м-м. К этому звуку всегда и еду и бегу от него.

У Пашки темно, свечи, блики на глазных яблоках, перегляды, - маскарад. Просят петь, но мы (я!) уже пьяные, выходит нестройно, и Толя поет один.

А закончил - Саша: до свету пел свои песни барышне по имени Оксана; она сидела в уголку дивана, накрывшись пледом, он часто умолкал, будто смотрел на круги на воде. Не зря ему мои японцы.

Днем сварили картошки с тушенкой; не ел ничего вкуснее, организм выходил из легкого похмелья, требовалась еда.

Вечером пришла Пашкина мать. Кормила щами.

От того времени четверостишье:

Входило утро, - света полоса –
движеньем беззастенчивым и грубым.
Целую, - здесь недавно были губы –
и молча ухожу на небеса.

Я тогда пописывал стишочки, да.