Читая его «вскрытие приема» травелогов писателей (от Карамзина до Битова), эти вполне себе разоблачения сеансов чужой магии, попадаешь под влияние магии его собственной. Типа, показываю, следите за руками. По окончании ошеломленно (восхищенно) думаешь: что это было?
И ничего не помнишь.

Цветки Двуплодника стебелькового
Стебли Камнеломки язычковой
Стебли Марены сердцелистной
Корневища Сыти пленчатой
Семена Соломоцвета шероховатого
Надземная часть Оносмы прицветковой
Целое растение Веронии пепельной
Семена Конских бобов
Плоды Якорцев стелющихся
Семена Мимозы стыдливой
Целое растение Павонии ароматной

Ингредиенты трактата (средневекового, алхимического). Семь мер того, две с половиной сего. Либо приставки к именам действующих лиц какой-нибудь рыцарской хроники в исполнении группы Монти Пайтон. Сменивший уже пятую жену граф Генри по прозвищу Двуплодник Стебельковый. Благородный рыцарь сэр Джастин Соломоцвет Шероховатый. А в замке томилась от несварения желудка красавица Павония Ароматная.

Дроблю камни в почках; состав таблеток Цистон.

Открываю дверь: девушка в салатовой куртке, черных брючках, белой менингитке; справа появляется Толя, улыбается тонкими губами, перетаптывается.

Оттуда же, из Гнесинки, ученица, поклонница... Ее звали, кажется, Галя.

В фартуке и трениках чищу картошку, что-то громко говорю, смеюсь.

- Ты переоденься, а то у нее сейчас платье будет, - Толя показывает подбородком в сторону ванной.

Еле успеваю. И правда, что-то коротенькое, воздушное.

- Ну-ка, повернись. Роскошные волосы… - комментирует Толя; Галя приподнимается на цыпочках, делает полный оборот, демонстрируя закрытую широкой, черной лопатой волос спину, и брякается попкой на нашу провинциальную табуретку.

Сидит недолго. Плавно двигается в такт резким звукам музыки (что она в ней понимает?) моей молодости: - Под такую музыку невозможно не танцевать, - наблюдает за своим бледным отражением в стеклах серванта.

Входит Надя в белой блузе и красной юбке с широким, облегающим, «охотничьим», модно съехавшим набок ремнем с белой пряжкой.

- Ой, как здорово! – восклицает Галя.

Вышло без огонька, помню мало: Толя пел на стихи Гумилева (не думай, милая, что день настанет, когда, взбесившись, разорвет он цепи, и побежит по улицам, и будет, как автобус, давить людей вопящих), я глядел на длинный волос на майонезе в тарелке у Гали и думал: рано, рано сели.

Однако ж как-то дожили до следующего вечера. Утром дежурно обменялись: он мне - стопку своих гениальных стихов, я ему – куски своей еще дымящейся прозы. Мое-то он, в лучшем случае, засунул куда подальше и думать про это боится, вообще, своего архива (читай, воспоминаний) шарахается, я к своему ровно дышу. Вечером пошли по Шлякова провожать. Пустой город, шары фонарей. На остановке у Белого пруда долго не было автобуса.

- Я тебе завидую, - сказал Толя. Галя стояла, вцепившись в его рукав.
- Почему?
- Ты сейчас придешь домой и ляжешь спать.

Да, это Толино любимое: невзирая на лица, отсыпаться; вот и сейчас, были бы условия, не смотря на то, что рядом Галя, какая, нафиг, любовь! В моих-то историях такие моменты (организм гудит от перегруза) потом были как раз самые пронзительные.

- Ну, я тебя жду.
- Да, через два дня, как договорились.

Я всё пытался затащить в Загорск что-нибудь, кого-нибудь из Калинина, удостовериться на калининском, что и здесь можно жить.

Разумеется, он не приехал.

Илье привезли из Китая чай. Сказал, «вштыривает». Пахнет скотным двором. Надя выражается мягче: бархатный настой из трав.

Сам снова усвистал в Бангкок. Дело даже не в том, что он может себе это позволить по два раза в полгода. Говорил мне отец, что у нас есть восточные предки (отца в детстве называли «китаец»). Шлет фоты.




Читаю (с интересом!) «Невозможность путешествий» Бавильского. У него уже давно должен развиться «синдром писателя», когда принцип «ни дня без строчки» превращается из блага в невроз; ни на секунду не перестаешь рефлексировать не то что в повседневности (с ее часто «бессмысленным» – спасительным? - созерцанием), но и во время, скажем, даже секса.