заметки на полях нереальности Голосов: 1 Адрес блога: http://bussy.livejournal.com/ Добавлен: 2007-11-29 01:30:47 блограйдером Lurk

2012-06-18 13:20:07 (читать в оригинале)

"...На футбол "Спартак" - "Динамо" в пятницу ходили,
Подрались со спартачами, как заведено,
Били-били, били-били, били-победили,
А "Динамо" проиграл, но это все равно".
(с).

---

2012-06-15 17:43:53 (читать в оригинале)

Итак, несколько слов о футболе, точнее - о событиях околофутбольных.
Внесу свои пять копеек, хотя я чертовски далека от темы.

Итак. Мне пофигу на польских болельщиков, польскую полицию, польские власти и УЕФА. У меня вопросы только к своим, причем не столько к болельщикам даже, а к тем, кто сейчас с пеной у рта...

Вам не стыдно?

УЕФА должна согласовать баннер, охрана стадиона должна изъять файеры, полиция должна, власти должны, кто-то там еще должен, а мы? "Мы никому ничего не должны" (с)?

Вам не стыдно - за самолетики, за файеры, за баннер этот дурацкий? (это, если что, мое личное оценочное суждение о самой картинке - )

Почему когда Ельцин мочился на колесо и дирижировал оркестром, вам было стыдно и вы не говорили, что немецкое ФСО или что у них там, должна была отогнать оркестр от Ельцина или наоборот и вообще не допустить?

Представьте себе, что какой-нибудь чемпионат проходит в Москве и индонезийцы, например, заявляют о намерении запустить с трибун бумажные с надписью superjet - вы как отреагируете?
А что вы скажете, если действо попадет на 4 июля и американские болельщики решат устроить марш в центре столицы по случаю своего национального праздника?
Будете вы кричать обо оскорблении национального достоинства? Будете, знаю. А что - вы считаете, у вас национальное достоинство есть, а у поляков такового не имеется?

Не знаю, как вам, господа хорошие, а мне еще во времена совдеповские намертво вбили в голову, что когда я выезжаю за пределы любимой Родины, я в этой загранице не абы кто, а представитель своей страны. И вести себя там надлежит достойно и подобающе. И в первую очередь - не делать и не говорит ничего, что даже теоретически может создать конфликтную ситуацию. Быть предельно законопослушной. Придерживаться местных обычаев. Короче - все по известной стихотворной формуле:
Будут с водкою дебаты, отвечай:
Нет, ребята-демократы, только чай.
...Если темы там возникнут - сразу снять.
Бить не нужно. А не вникнут - разъяснять.

Еще раз - я сейчас вообще не говорю про поляков. Я - только про наших. Я не понимаю - зачем они там. Поддержать сборную России на стадионе или - что?
Файерное шествие, бумажные самолетики - это худший способ поддержки, как мне кажется. То есть это не поддержка вообще. Хотя бы потому что с такой поддержки дух спортсменов должен упасть дониже плинтуса.
И это вообще не про футбол.
Это просто способ показать свою круть и лихость. Величие, так сказать. Хотя величия без достоинства не бывает.
И Союз был великой страной не только потому что ядерные ракеты, но и потому, что "у советских собственная гордость".
С ракетами у нас все хорошо, а с гордостью - увы.
Да и вообще шкала эмоций и нравственных чувств сбилась капитально.
Что есть горько. Впрочем, горько это из той же области, что и стыдно. Немногие поймут.

---

2012-06-15 14:03:38 (читать в оригинале)

С чего-то меня вдруг потянула на канцлера Ги, Лору Бочарову и Алькор.
То ли реальность задолбала вконец, то ли космос как-то влияет.

---

2012-06-14 19:50:11 (читать в оригинале)

вся власть - словам! долой картинку!

---

2012-06-14 19:04:37 (читать в оригинале)

Сдается мне, что лес таки был Меридорским.

А вот стенограмма закрытой части встречи главных редакторов с Бастрыкиным:

- Завтра же Диана де Меридор вернется к отцу, завтра же я отправлю
тебя в изгнание. Даю тебе час на продажу должности главного ловчего.
Таковы мои условия. Иначе берегись, вассал, я тебя изничтожу, как вот этот
стакан.
И принц схватил со стола хрустальный бокал, покрытый эмалью, подарок
герцога Австрийского, и с силой швырну ч его в Монсоро. Осколки стекла
осыпали главного ловчего.
- Я не отдам свою жену, я не откажусь от своей должности, и я
останусь во Франции, - отчеканил граф, приближаясь к оцепеневшему от
изумления принцу.
- Как ты смеешь.., негодяй!
- Я обращусь с просьбой о помиловании к королю Франции, к королю,
избранному в аббатстве святой Женевьевы, и наш новый суверен, такой
добрый, столь взысканный недавней милостью божьей, не откажется выслушать
первого челобитчика, который обратится к нему с прошением.
Монсоро говорил, все более воодушевляясь, казалось, огонь, сверкавший
в его очах, постепенно воспламеняет его слова.
Теперь наступил черед Франсуа побледнеть, он отступил на шаг и уже
собрался было распахнуть тяжелый ковровый занавес на двери, но вдруг,
схватив Монсоро за руку, сказал ему, растягивая каждое слово, будто
произнося его из последних сил:
- Хорошо.., хорошо.., граф, ваше прошение.., изложите мне его.., но
говорите тише.., я вас слушаю...
- Я буду говорить со смирением, - сказал Монсоро, внезапно
успокоившись, - со смирением, как оно и подобает смиренному служителю
вашего высочества.
Франсуа медленно обошел большую комнату, старательно заглядывая под
все ковры и занавески. Казалось, он не мог поверить, что никто не
подслушал Монсоро.
- Вы сказали? - спросил он.
- Я сказал, монсеньер, что во всем виновата роковая любовь. Любовь,
мой благородный властелин, - самое деспотическое из всех человеческих
чувств. Чтобы позабыть о том, что Диана приглянулась вашему высочеству,
мне надо было потерять всякую власть над собой.
- Я вам сказал, граф, это измена.
- Не оскорбляйте меня, монсеньер, послушайте, что я видел своим
мысленным взором. Я видел вас богатым, молодым, счастливым, я видел вас
первым государем христианского мира.
Герцог сделал предостерегающее движение рукой.
- Но ведь это так, - прошептал Монсоро на ухо герцогу, - между этим
высшим саном и вами стоит только тень, она исчезнет при первом дуновении.
Я видел ваше будущее во всем его блеске, и, сравнив вашу великую судьбу с
той мелочью, на которую я посягнул, ослепленный сиянием вашей будущей
славы, почти закрывшим от меня этот маленький бедный цветок - венец моих
желаний, я, жалкий человечишка по сравнению с вами, моим господином, я
сказал себе: оставим принца лелеять свои блестящие мечты, вынашивать свои
величественные замыслы, это его королевская судьба, а я, я найду свою
судьбу в его тени, он вряд ли почувствует, если с его королевской перевязи
соскользнет похищенная мной скромная маленькая жемчужина.
- Граф! Граф! - прошептал герцог, против воли упоенный развернутой
перед ним чарующей картиной.
- Вы мне прощаете, не так ли, монсеньер? В это мгновение герцог
поднял глаза. Он увидел на обитой позолоченной кожей стене портрет Бюсси,
на который он любил иногда смотреть, подобно тому как прежде ему нравилось
созерцать портрет Ла Моля. Бюсси на портрете глядел так гордо, с таким
высокомерным выражением, так картинно опирался рукой о бедро, что герцогу
почудилось - перед ним не изображение, а это сам Бюсси устремил на него
свой огненный взор, вышел из стены, чтобы вдохнуть мужество в его сердце.
- Нет, - сказал герцог, - я не могу вас простить; и должен быть
строгим не ради себя самого, бог мне свидетель. Дело не во мне, а в отце,
одетом в траур, отце, доверием которого бесстыдно злоупотребили и который
требует вернуть ему дочь. Дело в женщине, которую вы принудили выйти за
вас замуж. Эта женщина вопиет о возмездии. Дело в том, что первейший долг
принцев - справедливость.
- Монсеньер!
- Я сказал: справедливость - первейший долг принцев, и я буду
справедлив...
- Если справедливость, - возразил Монсоро, - первейший долг принцев,
то благодарность - первейшая обязанность королей.
- Что вы хотите этим сказать? - Я хочу сказать, что король никогда не
должен забывать, кому он обязан своей короной. А вы, монсеньер...
- Ну?..
- Государь, своей короной вы обязаны мне.
- Монсоро! - гневно воскликнул герцог, охваченный ужасом еще большим,
чем при первых атаках главного ловчего. - Монсоро! - повторил он тихим и
дрожащим голосом. - Значит, вы хотите изменить королю точно также, как вы
изменили принцу?
- Я верен тому, кто меня поддерживает, государь! - сказал Монсоро,
все более повышая голос.
- Презренный...
И герцог снова бросил взгляд на портрет Бюсси.
- Я не могу! - сказал он. - Вы честный дворянин, Монсоро, вы поймете,
что я не могу одобрить ваши действия.
- Почему, монсеньер?
- Потому что они позорят и вас и меня... Откажитесь от этой женщины.
Ах, любезный граф, пойдите еще на одну жертву. За это я сделаю для вас,
мой дорогой граф, все, что вы попросите...
- Значит, ваше высочество все еще любит Диану де Меридор?.. - спросил
Монсоро, бледнея от ревности.
- Нет! Нет! Клянусь вам, нет.
- Но что же тогда смущает ваше высочество? Она моя жена, а разве в
моих жилах течет не благородная кровь? И кто посмеет совать нос в мои
семейные тайны?
- Но она вас не любит.
- Кому какое дело?
- Сделайте это ради меня, Монсоро.
- Не могу.
- Тогда... - сказал принц в страшной нерешительности. - Тогда...
- Подумайте хорошенько, государь. Услышав этот титул, герцог вытер
пот, тотчас выступивший у него на лбу.
- Вы меня выдадите?
- Королю, отвергнутому ради вас? Да, ваше величество. Ибо если мой
новый государь посягнет на мою честь, на мое счастье, я возвращусь к
старому.
- Это бесчестно.
- Верно, государь, но я люблю так сильно, что не остановлюсь перед
бесчестием.
- Это подло.
- Да, ваше величество, но я люблю так сильно, что не остановлюсь
перед подлостью.
Герцог сделал движение к Монсоро, но граф удержал его одним взглядом,
одной улыбкой.
- Монсеньер, убив меня, вы ничего не добьетесь, - сказал он. - Есть
тайны, которые всплывают вместе с трупами! Останемся же каждый на своем
месте, вы - королем, исполненным милосердия, а я - самым смиренным из
ваших подданных.
Герцог ломал себе пальцы, вонзал ногти в ладони.
- Полноте, полноте, мой добрый сеньор, сделайте что-нибудь для
человека, верно служившего вам во всем. Франсуа встал.
- Чего вы просите? - спросил он.
- Ваше величество...
- Несчастный! Ты хочешь, чтобы я тебя умолял?
- О! Монсеньер!..
Монсоро поклонился.
- Говорите, - пробормотал Франсуа.
- Монсеньер, вы даруете мне прощение?
- Да.
- Монсеньер, вы помирите меня с бароном де Меридор?
- Да, - сказал герцог, задыхаясь.
- И вы почтите мою супругу улыбкой в тот день, когда она появится при
дворе королевы, куда я хочу иметь честь ее представить?
- Да, - сказал Франсуа. - Это все?
- Больше ничего, монсеньер.
- Идите. Я даю вам слово.
- А вы, - шепнул Монсоро в самое ухо герцога, - вы сохраните трон, на
который я вас возвел! Прощайте, государь.
На этот раз он говорил так тихо, что его слова прозвучали в ушах
принца сладчайшей музыкой.
"Мне остается только выяснить, - подумал Монсоро, - от кого герцог
все узнал".