radulova Голосов: 7 Адрес блога: http://radulova.livejournal.com/ Добавлен: 2007-10-21 03:41:44 блограйдером Lurk

Давайте придумаем историю про тех, кто здесь жил

2013-01-10 17:17:10 (читать в оригинале)

---

Би-би! Вжик-вжик! Шестьсот!

2013-01-10 15:31:46 (читать в оригинале)

Езжу регулярно по России, и знаю, что крайне трудно получить чек даже у официально работающих таксистов. Заранее приходится звонить и просить, чтобы водитель приехал с бланком, а в небольших городах никаких бланков и вовсе нет ни у кого. Вот и главный продюсер канадского спортивного канала TSN Мич Керзнер, который приехал в Уфу на молодежный чемпионат мира по хоккею, так и не смог получить от нашего водителя такси подтверждение проезда. Бланков, как водится, не оказалось. Да и языковой барьер был непреодолим. Зато россиянин догадался, что иностранец у него хотя бы расписку просит. Ну, это завсегда пожалуйста! Вот такую расписку он и выдал своему пассажиру - ехал, мол, ваш продюсер на моем такси, все честь по чести, оплатил за проезд 600 рублей. Подпись. А че, неужто в буржуйской бухгалтерии не поймут?

---

Сенсационное открытие российских специалистов

2013-01-10 14:08:43 (читать в оригинале)

"Скажите, а как вы пользуетесь пакетами для мусора, теми которые в рулончиках маленьких? - спрашивает френдесса. - Как я? Отрываете чистый и вставляете в мусорное ведро, потом выносите мусор, отрываете новый пакет и снова вставляете в ведро? Оказывается, в ведро надо бросать весь рулончик, потом мусорный пакет вытаскивается и сам отрывается, а новый пакет уже в ведре, его надо только расправить по краям!". На мы осадим ее: "А если протечет?" Это у буржуев всякие там измельчители отходов предусмотрены. А мы свои сгнившие яблоки складываем в мусорное ведро! И ждем, когда они сок дадут!



Еще один френд сообщает, что в кафе узенькие пакеты с сахаром все разрывают с краю, а надо разламывать по серединке... А если рассыплется?

---

58 1/2 : Записки лагерного придурка.

2013-01-10 11:07:45 (читать в оригинале)

Читаю мемуары кинодраматурга Валерия Фрида. В 1944 году его, студента, арестовали по ложному обвинению в покушении на Сталина. Обвинили в том, что он с друзьями "под видом чаепития" собирался, чтобы решить как обстрелять кортеж отца народа. Причем стрелять якобы собирались из окон, которые ведут во двор. Ну бред, конечно. Тем не менее, дело состряпали и отправили друзей-товарищей в лагеря. Спасибо, что не расстреляли. Свою тюремно-лагерную одиссею Фрид считает трудным, сильно затянувшимся, но все же интересным приключением.

...Должен сказать, что после первых недель растерянности и острого ощущения безнадежности к нам возвратилась способность шутить, относиться к своему положению с веселым цинизмом. Ведь были мы довольно молоды — 21–22 года, а кроме того, инстинкт самосохранения подсказывал, что чувство юмора поможет все это вынести.
Ну разве можно было без смеха выслушивать такое:
— Вы с Дунским пошли в армию добровольцами, чтобы к немцам перебежать.
— Расстегнуть ширинку, показать?
— Ты эти хохмочки брось! Знаешь, сколько на этом стуле сидело евреев — немецких шпионов?! — Это говорилось с самым серьезным видом. Впрочем, у них достало здравого смысла эту версию не развивать: хватало других обвинений. А в том, что мы все подпишем, они не сомневались.

...Меня к Влодзимирскому не водили. Вот у Шварцмана, его заместителя, я побывал — в конце следствия. Это был тучный человек с лицом бледным от бессонницы. На воле я бы его принял за перегруженного работой главного инженера какого-нибудь большого завода.
— Фрид, — сказал он внушительно. — Мы вас, может быть, не расстреляем.
— Я знаю.
Он поглядел на моего следователя майора Райцеса, потом на меня и спросил:
— А как вы думаете, сколько вам дадут?
На их лицах я увидел выражение обыкновенного человеческого любопытства.
— Десять лет.
— Ну и как?
— Хватит с одного еврейского мальчика.
Оба хихикнули и на этом разговор окончился. Меня действительно не расстреляли. Расстреляли самого Шварцмана — в 53-м вместе с Влодзимирским и другим заместителем следственной части по ОВД полковником Родосом.

...Следователь Волков, похоже, на Малой Лубянке был главным интеллектуалом — тем, что англосаксы называют «mastermind». Не он ли сочинял сценарии наших дел?
...В Макарове было что-то человеческое. Например, когда вечером ему приносили стакан чая с половинкой шоколадной конфеты, он эту половинку не съедал, а брал домой, для сынишки. Да, именно половинку: шла ведь война, и с кормежкой даже у энкаведистов — во всяком случае у этих, областных — обстояло туго. Проделывал он это каждый раз, слегка стесняясь меня. Ребенка Макарка любил, гордился его талантами — тот учился не то в музыкальной, не то в рисовальной школе.

...Иногда Макаров уставал от бессмысленного сидения больше, чем я. Однажды он даже задремал, свесив голову на грудь. Я, грешным делом, подумал: это он притворяется, проверяет, как я себя поведу. Но Макарка вдруг схватился за трубку молчавшего телефона и крикнул испуганно:
— Алё!
Положил трубку, виновато улыбнулся: ему приснился телефонный звонок.
У него было неплохое чувство юмора. Как-то раз он показал мне надпись на папке с протоколами: «ДЕЛО №…» и сверху — «ХРАНИТЬ ВЕЧНО».
— Видал? Фрид умрет, а дело его будет жить!

...Остроумием он, в отличие от Макарова, похвастаться не мог. Проделывал со мной один и тот же номер: когда я просился в уборную, Райцес нарочно тянул время, заставляя меня повторять просьбу несколько раз. Я ерзал на стуле, сучил ногами; следователя это забавляло. Между тем, каждый раз, когда в конце концов майор заводил меня в уборную, он сам, я заметил, не отказывал себе в удовольствии облегчить мочевой пузырь. И я решил отыграться: в следующий раз, на допросе, терпеть до конца и не проситься. Так и сделал. Чувствую, майор занервничал, заерзал в кресле.
— Что, Фрид? Небось, хотите в уборную?
— Нет, спасибо.
Прошло еще полчаса. Райцесу просто невтерпеж, а я молчу. Он не выдержал:
— Идемте, Фрид. (Он, опять же в отличие от Макарки, обращался ко мне на «вы»). Идемте, я вижу, вы уже обоссались.
В уборной он стал торопить меня:
— Ну?! Что вы тянете?
— Спасибо, мне не хочется.
Это я, конечно, врал — еще как хотелось! С неудовольствием поглядев на меня, он пристроился к писсуару. Выдержав паузу, я подошел к другому, лениво произнес:
— Поссать, что ли, за компанию.
После того случая он отказался от своей дурацкой забавы. Предвижу, что читатель — если он добрался до этого места — возмутится: неаппетитно и не по существу. А где об ужасах Лубянки? Но я подрядился писать только о том, что было лично со мной. А кроме того, я всю жизнь не любил и не люблю громких звуков и патетических оборотов речи. Ужасы, лагерный ад, палачи — это слова не из моего лексикона. Было, было плохое — очень плохое! И вены я себе пытался резать, и — взрослый мужик! — заплакал однажды в кабинете следователя от бессилия доказать хоть что-нибудь, и на штрафняк попадал, и с блатными дрался: могу предъявить три шрама от ножа. Но не хочется мне писать обо всем этом, гордясь страданиями. Мне куда приятней вспоминать те победы — пусть маленькие, незначительные — над собой и над обстоятельствами, которые в конце концов помогли вернуть самоуважение, начисто растоптанное в следовательских кабинетах.

...Зачем-то сводили к самому полковнику Миронову, начальнику тюрьмы. Поинтересовавшись, кто мои родители (отец профессор, мать лаборант), он уверенно поставил диагноз: был бы я из рабочей семьи, не занялся бы антисоветчиной. 

...Самыми легкомысленными участниками сколоченной на обеих Лубянках «молодежной антисоветской террористической группы» были, думаю, я и Шурик Гуревич. Когда нас свели на очной ставке, мы забавлялись тем, что ответы диктовали стенографистке не человеческим языком, а на безобразном чекистском жаргоне:
— Сойдясь на почве общности антисоветских убеждений, мы со своих вражеских позиций клеветнически утверждали, что якобы…
Стенографистка умилялась:
— Какие молодцы! Говорят, как пишут!
А вот об очной ставке с Юликом Дунским у меня осталось странное воспоминание. Иногда мне кажется, что здесь какая-то аберрация памяти. Было это уже перед подписанием 206-й статьи — об окончании следствия.
Равнодушно повторив все, что было сказано раньше на допросах и поставив подписи, мы попросили разрешения проститься — и они разрешили.
Мы обнялись, поцеловались — и расстались, как нам казалось, навсегда. Мне почудилось, что на лицах следователей мелькнуло что-то вроде сострадания… Или мне все это только привиделось и не было такого? Как они могли разрешить? А вдруг я, подойдя близко, кинусь на Дунского и перегрызу ему горло? Или он выколет мне пальцами глаза?.. Да нет, наверно было это. Ведь знали же они прекрасно, что ни за что, ни про что отправляют мальчишек в лагеря.

...Развлекались мы и таким способом: когда в камеру приводили новичка, растерянного и напуганного, старожилы приступали к допросу. Если это был колхозник, его спрашивали строгим следовательским голосом:
— Говорил, что в царское время коза давала больше молока, чем колхозная корова?
А городскому интеллигенту вопрос задавался другой:
— Значит, утверждали, что якобы в Верховном Совете одни пешки?
Новенькие жалобно улыбались в ответ, не понимали: откуда мы знаем? А чего тут не понять: ведь все без исключения дела по ст. 58, п. 10 были похожи как однояйцовые близнецы.

...Над московским студентиком Побиском Кузнецовым ядовито посмеивались. Был он, видимо, из ортодоксальной партийной семьи, и странное имя расшифровывалось как «Поколение Октября Борец И Строитель Коммунизма». Поскольку сел Побиск по 58-й, однокамерники переделали это в «Борец Истребитель Коммунизма». 

...Однажды он вернулся с допроса смущенный, ходил по камере, хмыкал, посмеивался. Рассказал: на допросе присутствовала баба-прокурор. Молодая еще, непривычная. Она прочитала его признания и попросила:
— Калашников, объясните. Ну, хотели дождаться немцев… Это мерзость, но допустим, у вас были какие-то причины. Но почему в гестапо? Вы же хороший инженер, я читала характеристику. Неужели у немцев не нашлось бы для вас другой работы? Кроме гестапо?
Иван Федорович хотел было сказать наивной прокурорше, что все это липа, что не собирался он у немцев оставаться, это его следователь сочинил. Но потом подумал: опять все сначала? Опять карцер, опять материть будут, опять без передачи?.. И сказал:
— Не, я в гестапо.

...Меня за первую «антисоветскую вылазку» могли бы притянуть к ответу еще в 31-м году, когда мне было девять лет. Вместе с соседским мальчиком Борькой мы надули найденный где-то презерватив, завязали ниткой. Потом нарисовали на тупом конце красную звезду, на боку написали «Клим Ворошилов» и через форточку пустили по ветру. (Был такой знаменитый дирижабль, по-моему, флагман воздушного безкрылого флота.) Если не у нас, несмышленышей, то у родителей могли бы быть крупные неприятности. По-счастью, никто не настучал…

...Росли в стерильно-советской атмосфере. Как-то раз к Дунским в квартиру постучалась плохо одетая женщина с ребенком, попросили хлеба себе и девочке.
— У нас на Украине, — сказала она, — люди с голоду помирают.
Юлик затопал ногами, закричал:
— Это неправда! Вас надо в милицию отвести!
Женщина испугалась и ушла — о чем Юлий в зрелом возрасте очень часто вспоминал со стыдом.
Верили мы и всему, что писали о процессах над врагами народа газеты. Правда, уже тогда нам, четырнадцати-пятнадцатилетним, резала слух безвкусица судебных репортажей: «Подсудимый Гольцман похож на жабу, мерзкую отвратную жабу». Этот пассаж я запомнил дословно. Помню и то, что месяца через три автор репортажа Сосновский сам был посажен и, видимо, тоже превратился в мерзкую отвратную жабу.
Но это были претензии к форме. А суть у нас не вызывала подозрений. Раз посадили, значит, было за что. И добрый немец Роберт с нашего двора, работавший на киностудии и даривший малышам голубые и розовые куски кинолент, оказался шпионом — раз его забрали.

...Он был женат на своей однокласснице Лене Бубновой, дочери старого большевика, наркома просвещения. И Володькиного, и Леночкиного отца расстреляли в 37-м. В наших разговорах мы, естественно, касались и этой темы. Причем Володя был уверен, что их отцов расстреляли зазря, а Лена, идейная комсомолка, не соглашалась:
— Володя, — говорила она. — Ведь мы с тобой не все знаем. Что-то, наверно, было!
Леночкина верноподданность не спасла ее от ареста.

---

"Тебе что-то не нравится? Ну и прекрасно. Вали".

2013-01-10 00:19:47 (читать в оригинале)

Нацисты поначалу использовали дискриминационное законодательство, чтобы вынудить евреев эмигрировать из Германии. Но уехали не все. Не все сообразили чем это может закончится. Сидели на кухнях наверняка, рассуждали: "Ну куда нам ехать? Тут наш магазинчик, какой-никакой доход, квартира, друзья, дети тут выросли, мы тут все знаем. Куда ехать-то?". Или: "Да кому мы там нужны? У нас и денег таких нет, чтобы жизнь заново в другой стране начинать". Или: "Может, еще подождем, посмотрим что будет?". Или: "Вроде еще ничего страшного не происходит. Всего лишь несколько странных законов. Но у власти идиоты, чего от них еще ждать. Не будут же они людей убивать, в самом-то деле". Или: "Ой, достали уже эти разговоры. Лично я никуда не собираюсь, меня все устраивает, а вы уже или езжайте или прекратите ныть на эту тему". А гайки закручивались и закручивались, пока дверь к свободе не захлопнулась окончательно... Очень это важно - не прозевать последний корабль, последний поезд. Не упустить момент, за которым - одно безнадежное Слишком Поздно.