Это история семейной драмы великого русского писателя. История того, как он однажды кардинально изменился, а жена его - нет. Собственно так происходит во многих семьях. Кто-то из супругов вдруг решает развернуть жизнь в другую сторону, а второй не понимает что происходит. Лев Николаевич воспевал барскую жизнь, упивался ею. И жену выбрал в соответствии со своими идеями - хозяйку в чепце. Но в 1880-х годах писатель начинает говорить о том, что надо отказаться от всей собственности, всех доходов от произведений, всех усвоенных барских привычек, всё раздать нищим и крестьянам и жить своим трудом на клочке земли. И это не слова. Как на это реагирует жена? Читаем.

Той же осенью 1881 года, когда он закончил работу над рассказом "Чем люди живы", в московском доме Толстых случилось новое пополнение. Родился восьмой по счету ребенок (не считая трех умерших), сын Алексей. Беда была в том, что этого ребенка С.А. уже не хотела. Еще из Ясной она писала сестре: "Миша срыгивает то малое молоко, которое сосет, всякий раз, и я чувствую себя дурно. Стало быть, я, к крайнему ужасу своему, верно, опять беременна". Она устала. Муж не считается с ее физическими и психическими возможностями. Он весь в новом мировоззрении и поисках людей, которые отвечали бы этим взглядам, да попросту не считали бы его сумасшедшим. На ее плечах два младенца, два маленьких ребенка, два гимназиста, один студент и одна девушка на выданье. И в это время муж впервые говорит о том, что надо отказаться от всей собственности.

В дневнике Толстого 1884 года мы найдем целую программу новой семейной жизни, какой она представлялась Толстому и какой он ее, по-видимому, предлагал жене и детям. Мы приводим ее от начала до конца, сохраняя те позиции, которые он зачеркнул. "Жить в Ясной.(Зачеркнуто: Первое время пользоваться доходами с Ясной Поляны.) Самарский доход отдать на бедных и школы в Самаре по (зачеркнуто: учреждению) распоряжению и наблюдению самих плательщиков. Никольский доход (передав землю мужикам) точно так же. Себе, (зачеркнуто: оставить) т.е. нам с женой и малыми детьми, оставить пока доход Ясной Поляны, от 2 до 3-х тысяч. (Оставить на время, но с единственным желанием отдать и его весь другим, а самим удовлетворять самим себе, т. е. ограничить как можно свои потребности и больше давать, чем брать, к чему и направлять все силы и в чем видеть цель и радость жизни.) Взрослым троим предоставить на волю: брать себе от бедных следующую часть Самарских или Никольских денег, или, живя там, содействовать тому, чтобы деньги эти шли на добро или, живя с нами, помогать нам. Меньших воспитывать так, чтобы они привыкали меньше требовать от жизни. Учить их тому, к чему у них охота, но не одним наукам, а наукам и работе. Прислуги держать только столько, сколько нужно, чтобы помочь нам переделать и научить нас, и то на время, приучаясь обходиться без них. Жить всем вместе: мущинам в одной, женщинам и девочкам в другой комнате. Комната, чтоб была библиотека для умственных занятий, и комната рабочая, общая. По баловству нашему и комната отдельная для слабых. (Зачеркнуто: И) Кроме кормления себя и детей и учения, работа, хозяйство, помощь хлебом, лечением, учением. По воскресениям обеды для нищих и бедных и чтение и беседы. Жизнь, пища, одежда (зачеркнуто: искусство, науки, всё такое) всё самое простое. (Зачеркнуто: и близкое.) Всё лишнее:(зачеркнуто: продать) фортепьяно, мебель, экипажи — продать, раздать. Наукой и искусством заниматься только такими, которыми бы можно делиться со всеми. Обращение со всеми, от губернатора до нищего, одинакое. Цель одна — счастье, свое и семьи — зная, что счастье это в том, чтобы довольствоваться малым и делать добро другим".

Это была трудовая коммуна на основе отдельной семьи. Конечно, С.А. на это не согласилась. Дело было не только в том, что ни она, ни дети, ни, наконец, сам Л.Н. не имели никакого навыка жизни в таких условиях. Дело было еще и в том, что Толстой предлагал жене перечеркнуть и уничтожить всё, что она создавала на протяжении двадцати лет по его же воле. Ей предлагалось начать семейную жизнь заново. Новый муж, новые заботы, новые ссоры и примирения.

На это у нее не было ни моральных, ни физических сил. Рождение Алексея было последней каплей в чаше ее женского терпения. Еще выкармливая Мишу она писала сестре из Ясной: "Иногда так бы и полетела к вам, к мама, в Москву — всюду, всюду из своей полутемной спальни, где я, нагнувшись в три погибели над красненьким личиком нового мальчика, 14 раз в сутки вся сжимаюсь и обмираю от боли сосков. Я решилась быть последовательна, т.е. кормить и этого последнего, и вынести еще раз эти боли, и выношу довольно терпеливо".

Не только Миша, но и Алеша были не последние. Последним будет Ванечка. А до него будет Саша, от которой С.А. чуть не избавилась, отправившись к тульской акушерке с просьбой сделать искусственный выкидыш. Кстати, именно в этот год и был написан Толстым проект их семейной коммуны. Несовпадение уже даже не интересов, а просто ритмов жизни мужа и жены становится катастрофическим. Жизнь Толстого в конце 70-х — начале 80-х как бы замедляется, временами даже останавливается («нет жизни»), а у его почти непрерывно рожающей и кормящей жены нет времени, чтобы задуматься и проанализировать новую семейную ситуацию. В это время Толстой ведет себя по отношению к жене и детям очень жестоко. Впоследствии он будет чувствовать большую вину за этот период жизни, когда упрямством, прямолинейностью он пытался ломать семью через колено, предъявляя ей требования, выполнить которые она была не в состоянии.

Наиболее откровенно семейная драма Толстых объясняется в воспоминаниях Ильи Львовича, которому в тот момент было 13–14 лет. Это самый трудный подростковый возраст, так называемый "переходный". И, может быть, потому-то перелом, происходивший в его отце, был так живо прочувствован сыном, что сам Л.Н. в это время ведет себя как взрослый подросток.

"Он, идеализировавший семейную жизнь, с любовью описавший барскую жизнь в трех романах и создавший свою, подобную же обстановку вдруг начал ее жестоко порицать и клеймить; он, готовивший своих сыновей к гимназии и университету по существующей тогда программе, начал клеймить современную науку; он, ездивший за советами к доктору Захарьину и выписывавший докторов к жене и детям из Москвы, начал отрицать медицину; он, страстный охотник, медвежатник, борзятник и стрелок по дичи, начал называть охоту „гонянием собак“; он, пятнадцать лет копивший деньги и скупавший в Самаре дешевые башкирские земли, стал называть собственность преступлением и деньги развратом; и, наконец, он, отдавший всю жизнь изящной литературе, стал раскаиваться в своей деятельности и чуть не покинул ее навсегда".

"Но что должна была переживать в это время моя мать! — пишет далее Илья Львович. — Она любила его всем своим существом. Она почти что создана им. Из мягкой и доброкачественной глины, какою была восемнадцатилетняя Сонечка Берс, отец вылепил себе жену такою, какой он хотел ее иметь, она отдалась ему вся и для него только жила — и вот она видит, что он жестоко страдает, и, страдая, он начинает от нее отходить дальше и дальше, ее интересы, которые раньше были их общими интересами, его уже не занимают, он начинает их критиковать, начинает тяготиться общей с ней жизнью. Наконец, начинает пугать ее разлукой и окончательным разрывом, а в это время у нее на руках огромная и сложная семья. Дети от грудных до семнадцатилетней Тани и восемнадцатилетнего Сережи.

Что делать? Могла ли она тогда последовать за ним, раздать всё состояние, как он этого хотел, и обречь детей на нищету и голод? Отцу было в то время пятьдесят лет, а ей только тридцать пять. Отец — раскаявшийся грешник, а ей и раскаиваться не в чем. Отец — с его громадной нравственной силой и умом, она — обыкновенная женщина; он — гений, стремящийся объять взглядом весь горизонт мировой мысли, она — рядовая женщина с консервативными инстинктами самки, свившей себе гнездо и охраняющей его.

Где та женщина, которая поступила бы иначе? Я таких не знаю ни в жизни, ни в истории, ни в литературе. В этом случае мою мать можно пожалеть, но осуждать нельзя. Она была счастлива в первые годы своей замужней жизни, но после 1880-х годов счастье ее померкло и никогда больше не возвратилось".

Дневник Корнея Чуковского - самая откровенная и самая драматичная его книга - охватывает почти семь десятилетий его жизни. В них бурная эпоха начала века сменяется чудовищной фантасмагорией двадцатых-шестидесятых годов, наполненной бесконечной борьбой за право быть писателем, страшными потерями родных и близких людей... Некоторые цитаты из этого дневника приведу здесь

17 ноября 1919 года
Был у меня Гумилев: принес от Анны Николаевны (своей жены) 1/2 фунта крупы - в подарок - из Бежецка. Говорит, что дров никаких: топили шкафом, но шкаф дал мало жару. Я дал ему взаймы 36 полен. Он увез их на Бобиных санях.

17 января 1920 года
Сейчас Боба вбежал в комнату с двумя картофелинами и, размахивая ими, сказал: папа, сегодня один мальчик сказал мне такие стихи: "Нету хлеба - нет муки, не дают большевики. Нету хлеба - нету масла, электричество погасло". Стукнул картофелинами - и упорхнул.

25 января 1920 года
Вечером я надел два жилета, два пиджака и пошел к Анне Ахматовой... Сегодня она была чуть-чуть светская барыня: говорила о модах: а вдруг в Европе за это время юбки длинные или носят воланы. Мы ведь остановились в 1916 году - на моде 1916 года.

28 июня 1920 года
Вспомнил, что на кухне Дома Искусств получают дешевые обеды, встречаясь галантно, два таких пролетария, как бывший князь Волконский и бывшая княжна Урусова. У них в разговоре французские, английские фразы, но у нее пальцы распухли от прошлой зимы и на лице покорная тоска умирания.
Я сказал ему в шутку на днях:
- Здравствуйте, ваше сиятельство.
Он обиженно и не шутя поправил:
- Я не сиятельство, а светлость...
И стал подробно рассказывать, почему его дед стал светлейшим. В руках у него было помойное ведро.

12 января 1921 года
Был я третьего дня у Блока. Тесно: жена, мать, сестра жены, кошкообразная Книпович... Он показал мне черновик "Двенадцати" - удивительно мало вариантов отвергнутых. Первую часть - больше половины - он написал сразу, - а потом, начиная с "Невской башни", "пошли литературные фокусы". Я задавал ему столько вопросов о его стихах, что он сказал: "Вы удивительно похожи на следователя в Ч.К.", - но отвечал на вопросы с удовольствием.

3 февраля 1921 года
Вчера в Доме Ученых встретил в вестибюле Анную Ахматову: весела, молода, пополнела! "Приходите ко мне сегодня, я вам дам бутылку молока - для вашей девочки". Вечером я забежал к ней - и дала! Чтобы в феврале 1921 года один человек предложил другому - бутылку молока!

24 мая 1921 года
Вчера в Доме Искусств увидел Гумилева с какой-то бледной и запуганной женщиной. Оказалось, что это его жена Анна Николаевна, урожд. Энгельгардт, дочь того забавного нововременского историка литературы, который прославился своими плагиатами. Гумилев обращается с ней деспотически. Молодую хорошенькую женщину отправил с ребенком в Бежецк - в заточение, а сам здесь процветал и блаженствовал. Она там зачахла, поблекла, он выписал ее сюда и приказал отдать девочку в приют в Парголово. Она - из безотчетного страха перед ним - подчинилась. Ей 23 года, а она какая-то облезлая; я встретил их обоих в библиотеке. Пугливо поглядывая на Гумилева, она говорила: - Не правда ли, девочке там будет хорошо? Даже лучше, чем дома? Ей там позволили брать с собой в постель хлеб... У нее есть такая дурная привчка: брать с собой в постель хлеб... очень дурная привычка... потом, там воздух... а я буду приезжать... Не правда ли, Коля, я буду к ней приезжать...

20 сентября 1922 года
У детей спрашивают в Тенишевском училище место службы родителей. Большинство отвечает: Мальцевский рынок, так как большинство занимается тем, что продает свои вещи.

15 декабря 1922 года
Бездельничаю после Москвы. Все валится из рук. Печатаем "Мойдодыра" и "Тараканище" - я хожу из типографии в литографию и болтаюсь около машин. Недавно цензура запретила строчку в "Мойдодыре" "Боже, Боже", ездил объясняться.

1 января 1923 года
Вот что такое 40 лет: когда ко мне приходит какой-нибудь человек, я жду, чтоб он скорее ушел. Никакого любопытства к людям. Я ведь прежде был как щенок: каждого прохожего обнюхать и возле каждой тумбы поднять ногу.

27 февраля 1922 года
Вечером у Маяковского... Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяковский согласился позировать. Но тут вмешалась Лили Брик. "Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист - и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману - он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает".

7 мая 1922 года
Был вчера у Ахматовой Анны. Кутается в мех на кушетке. С нею Оленька Судейкина. Без денег, без мужей - их очень жалко. Ольга Афанасьевна стала рассказывать, что у Ахматовой жар, температура по утрам повышенная, я очень расчувствовался и взял их в театр на "Чудо святого Антония". Нужно будет о Судейкиной похлопотать перед американцами.

10 апреля 1925 года
Кстати, я высчитал, что свое "Федорино горе" я писал по три строки в день, причем иной рабочий день отнимал у меня не менее 7 часов. В 7 часов - три строки. И за то спасибо. В сущности дело обстоит иначе. Вдруг раз в месяц выдается блаженный день, когда я легко и почти без помарки пишу пятьдесят строк - звонких, ловких, лаконичных стихов - вполне выражающих мое "жизнечувство", "жизнебиение" - и потом опять становлюсь бездарностью. Сижу, маракаю, пишу дребедень и снова жду "наития". Жду терпеливо день за днем, презирая себя и томясь, но не покидая пера. Исписываю чепухой страницу за страницей. И снова через недели две - вдруг на основе этой чепухи, из этой чепухи - легко и шутя "выкомариваю" все.
Вчера сократил "Федорино горе", почистил и у Клячко виделся с Твардовским. Опять устанавливали макетки. Не хочется называть "Федориным горем", но как?

6 августа 1925 года
Вдруг выяснилось, что у меня нет денег. Запрещение "Мухи Цокотухи" сделало в моем бюджете изрядную брешь. Поэтому я предпринял экстраординарные меры: взял "Доктора Айболита" и в четыре дня переделал и перевел оттуда два рассказа: "Приключение белой мыши" и "Маяк". На днях отправил Острецову такое письмо - по поводу "Мухиной свадьбы": "В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая принцесса, а комар - переодетый принц! Надеюсь, это было сказано в шутку, т.к. никаких оснований для подобного подозрения нет. Этак можно сказать, что "Крокодил" - переодетый Чемберлен, а "Мойдодыр" - переодетый Милюков.
Кроме того, мне сказали, что муха на картинке слишком близко к комарику и улыбается слишком кокетливо! Может быть, это и так (рисунки вообще препротивные!), но, к счастью, трехлетним детям кокетливые улыбки не опасны.
Возражают против слова "свадьба". Это возражение серьезнее. Но уверяю Вас, что муха венчалась в Загсе. Ведь и при гражданском браке бывает свадьба. А что такое свадьба для ребенка? Это пряники, музыка, танцы. Никакому ребенку фривольных мыслей свадьба не внушает. А если вообще Вы хотите искать в моей книге переодетых людей, кто же Вам мешает признать паука переодетым буржуем? "Гнусный паук - символ нэпа". Это будет столь же произвольно, но я возражать не стану. "Мухина свадьба" - моя лучшая вещь. Я полагал, что написание этой вещи - моя заслуга. Оказывается, это моя вина, за которую меня жестоко наказывают. Внезапно без предупреждения уничтожают мою лучшую книжку, которая лишь полгода назад была тем же Гублитом разрешена и основ советской власти не разрушила.

14 октября 1932 года
Вчера парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставив там дочь и жену. И вдруг истерично: "У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества. Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ (!), но мне это все равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!" и пр.
"Academia" до сих пор не заплатила. "Молодая гвардия" тоже. Просто хоть помирай. У банков стоят очереди, даже в сберкассах выдают деньги с величайшим трудом.

21 ноября 1932 года
Во время моей болезни был у меня милый Хармс. Ему удалось опять угнездиться в Питере. До сих пор он был выслан в Курск и долго сидел в ДПЗ. о ДПЗ он отзывается с удовольствием; говорит: "прелестная жизнь". А о Курске с омерзением: "невообразимо пошло и подло живут люди в Курске". А в ДПЗ был один человек - так он каждое утро супом намазывался, для здоровья. Оставит себе супу со вчера и намажется.

12 мая 1935 года
Вчера были у меня Харджиев и Анна Ахматова. Анна Андреевна рассказывает, что она продала в "Советскую литературу" избранные свои стихи, причем у нее потребовали, чтобы:
1. Не было мистицизма.
2. Не было пессимизма.
3. Не было политики.
- Остался один блуд, - говорит она.

7 сентября 1936 года
Одесса. Вчера приехали... Здесь прошло все мое детство, вся моя молодость. А теперь я приехал сюда стариком и вспоминаю, вспоминаю... Вот биржа - в мавританском стиле. Здесь в 1903 году в январе я стоял с томиком Чехова (издания "Нивы") и не мог донести до дому - раскрыл книгу на улице - стал читать, и на нее падает снег... Был на Ново-Рыбной, там, где прошло мое раннее детство. Дом номер шесть. Столбики еще целы - каменные у ворот. Я стоял у столбиков, и они были выше меня, а теперь...

8 января 1947 года
Был у Левита. Конечно, у меня РАК. (Cancer.) 21-25 будет 1-я ОПЕРАЦИЯ. - М.Б. стала ко мне мягче и уступчивее. Очевидно, Левит сказал ей. Но как я себя чувствую? Очень неплохо. Заметка в "Культуре и жизни" взволновала меня гораздо сильнее. И вот почему. Там чувствуешь полную несправедливость и лживость, а здесь есть закономерность, свой резон. Никаких возражений не вызывает такая короткая запись: К.И.Ч. (1882-1947).

1 января 1955 года
Пришёл домой. Ёлка убрана. Женя трогательно показывал мне игрушки, которые достались ему от отца. Вот этот поварёнок, вот этот шар, этот крокодил, эта цепочка, — и я вдруг вспомнил, как я держу его отца на руках — трёхлетнего — и тот восторженно глядит на зажжённую ёлку.

15 марта 1955 года
Хожу каждый день на могилу и по пути вспоминаю умершую: вот мы в доме Магнера на квартире Черкасских, вот она в бархатной кофточке, и я помню даже запах этой кофточки (и влюблен в него), вот наши свидания за вокзалом у Куликова поля, когда она сказала "Милостивый государь" и т.д., вот она на Ланжероне, мы идем с ней на рассвете домой, вот ее отец за французской газетой - "L'Aurore", - вот мы на Коломенской; "милая" - твержу я и бегу на могилу, как на любовное свидание.

21 февраля 1956 года
Сплю третью ночь с нембуталом - годовщина смерти Марии Борисовны.
Замечателен, мажорен, оптимистичен, очень умен XX съезд, - хотя говорят на нем большей частью длинно, банально и нудно. Впервые всякому стало отчетливо ясно, что воля истории - за нас. Сегодня приедут Лида, Коля, Марина - разделить мое горе - как будто такое горе можно разделять!

25 июля 1969 года
Весь поглощен полетом американцев на Луну. Наши интернационалисты, так много говорившие о мировом масштабе космических полетов, полны зависти и ненависти к великим американским героям - и внушили те же чувства народу. В то время когда у меня "грудь от нежности болит" - нежности к этим людям, домработница Лиды Маруся сказала: "Эх, подохли бы они по дороге". Школьникам внушают, что американцы послали на Луну людей из-за чертсвости и бесчеловечия; мы, мол, посылаем аппараты, механизмы, а подлые американцы - живых людей!
Словом, бедные сектанты даже не желают чувствовать себя частью человечества. Причем забыли, что сами же похвалялись быть первыми людьми на Луне.

16 октября 1969 года
Слабость как у малого ребенка, - хотел я сказать, но вспомнил о Митяе Чуковском и взял свои слова обратно. Митяй, которому сейчас 10 месяцев, - феноменальный силач, сложен как боксер. В январе 2000 года ему пойдет 32-й год. В 2049 году он начнет писать мемуары: "Своего прадеда, небезызвестного в свое время писателя, я не помню. Говорят, это был человек легкомысленный, вздорный".