Alexander Ilichevskii Голосов: 1 Адрес блога: http://a-ilichevskii.livejournal.com/ Добавлен: 2007-11-27 18:48:33 блограйдером Lurk

ура

2012-01-13 01:03:09 (читать в оригинале)




ДВОЕТОЧИЕ: №17

Менаше Левин: ТРИ АНГЕЛА В СНЕГУ
Василий Бетаки: МОКРЫЙ ТРИПТИХ
Дмитрий Аверенков: НОВОГОДНЕЕ
Андрей Сен-Сеньков: ГОРЯЧИЕ, ТЕПЛЫЕ И ХОЛОДНЫЕ ЛУЧИ ЗЕЛЕНОЙ ЗВЕЗДЫ
Вильям Олд: СНЕГ
Денис Безносов: ЛЕТИТ ЛЕТЕЛ
Геннадий Цехмейстер: ИВАН КААСАН
Дмитрий Дейч: ИГРУШКИ
Иннокентий Анский: ГДЕ-ТО БОГ, ИЛИ СОЛОВЕЙ ВО СНЕ (ДИАФИЛЬМ)
Лена Крайцберг: СНЕГА НЕ БУДЕТ
Андрей Черкасов: ПРОСТАЯ ВОДА
Катя Соколова: ЕДИНИЦА ПРИРОДЫ
Владимир Беляев: ЗИМА НИКАК НЕ НАСТУПИТ
Борис Дозорцев: ПРИЗРАК С УЛИЦЫ ЙЕФЕТ
Ханох Левин: ВЗАИМНЫЕ ОЖИДАНИЯ И ДР.
Аарон Шабтай: С ХОЛОДНОЙ ЖОПОЙ
ИЕРУСАЛИМСКИЙ СНЕГ (ЧАСТЬ I)
КНИГА ТАЙН
Наталья Голден: ПОСЛЕСЛОВИЕ К «КНИГЕ ТАЙН»
Светлана Землянская, Андрей Черкасов: ПРИМЕРНО ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
ИЕРУСАЛИМСКИЙ СНЕГ (ЧАСТЬ II)
Меир Визельтир, Гали-Дана Зингер: (ИЕРУСАЛИМ ЗА)

---

question

2012-01-12 17:30:09 (читать в оригинале)

Ленин-гриб - совершенный шедевр, я помню, как я ошеломленно несколько секунд верил Курехину. В этом было какое-то феерическое освобождение от всей этой легендарной х**ни про дедушку-Ленина, хорошо было поверить во что угодно, лишь бы избавиться от этого. Знает ли история культуры столь же великие телеги?

---

рекомендую

2012-01-11 17:09:19 (читать в оригинале)

Вот эти ребята уже несколько лет радуют отличной электронной музыкой, под которую написано довольно много текстов (мне нравится мысль, что ритмическое пение рабам в Египте помогало терпеть лишения). Особенно хорош Alexandros Akritopoulos - Double Trouble и 20.000 feet. Enjoy, if you will. http://www.this-side.net/

---

2012-01-11 11:30:38 (читать в оригинале)

Еще один из того же новогоднего номера "БГ".

КЛЮЧ

Вчера утром, когда поливал цветы под окном,
я передвинул горшок — похожий на пифос,
горшок из толстой огненно-красной глины
с тремя стеблями бело-розовых орхидей.
Что-то скрежетнуло под ним, и я извлек на ладонь
старый ключ, чуть заржавелый. И замер. Когда-то —
когда ты ушла, ты оставила ключ здесь — в условном месте.
С тех пор я не заглядывал туда. Зачем? У меня на связке
есть свой ключ, им я и открывал все время,
позабыв про тот, что был у тебя. Или в надежде,
что ты вернешься. Не знаю. С тех пор я тебя не видел.
Прошел день, миновал вечер, я уже собирался
спать и с зубной щеткой в руке
вышел проверить — заперта ли дверь-решетка,
ведущая в сад, к пятачку, где мы кормили
соседского кота, когда он еще здравствовал;
сюда к полуночи приходил и ежик,
чтобы подъесть остатки кошачьего корма. Он терзал
и ерзал миской, и однажды опрокинул ее на себя
и пополз, как слон под шляпой. А я услышал,
как ты засмеялась. О, этот звонкий глубокий голос!
Вспоминая его, я чувствую, как
поднимается в гортань сердце. Но при этом —
я совсем не помню твоего лица.
Как странно!.. Впрочем, так и полагается божеству
оставаться инкогнито — незримым. Еще в детстве
я точно знал, что если не можешь вспомнить
лицо той девочки, о которой часто думаешь,
ради которой берешь высоту на физкультуре,
стараешься придти первым на кроссе, —
если ты не можешь вспомнить ее лицо —
значит, это всерьез, значит ты ее «любишь».
И правда, нельзя полюбить то, что уже стало,
что уже завершено, лишь то, что течет, способно
увлечь за собой душу, подобно речи, подобно
Времени. И разве способна память
остановить течение Леты? Я вставил
ключ в личинку замка, повернул,
язычок вдвинулся в прорезь, но ключ
больше не пошевелился. Я оказался заперт.
Я рассмеялся. Как странно! Как давно
мне не приходилось оказаться в запертом
помещении. Однажды школьником на экскурсии
по Петропавловский крепости нас, возбужденных
девятиклассников, привели в карцер, где сидел кто-то
из декабристов… Наполеоновский Пестель? Лунин? Волконский?
Все вышли, а я остался, чтобы почувствовать
то, что испытывали мои кумиры. Дверь закрылась.
Я присел на краешек топчана и попытался
представить себе, каково день напролет
проводить месяц за месяцем в этом каменном мешке,
с узким окошком в толстенной стене. Единственный
плюс помещения состоял в высоте потолка, я
не переношу низкие потолки, под ними
мне кажется, что я погребен заживо. И вот
кто-то выключил в карцере свет снаружи — и
только тогда мне стало по-настоящему страшно…
Да, я рассмеялся от страха. Потому что подумал: твой ключ —
он заноза. Я сел и попытался, выдернуть, повернуть.
Все тщетно. И тогда, чуть не плача, я взял
стальной прут и использовал его, как рычаг, но только
треснула личинка, и лопатка ключа погнулась.
Обессиленный, я вошел в спальню и открыл окно,
подергал решетку. Она не шевельнулась. Тогда я лег
на кровать и стал смотреть в сад, где среди ветвей
плыла луна, как китайский фонарик.
Я лежал и старался не шевелиться, поскольку
ты пришла и легла неслышно рядом. Я слышал
сквозь кожу предплечья твой холод. Наконец, луна
погрузилась в крону эвкалипта, и я заснул.
Утром я позвонил в службу спасения, и там
мне дали телефон слесаря. Он приехал,
выбил замок, вставил новый, и выдал
три новых ключа. Расплачиваясь, я был
неописуемо рад, что повлияло на чаевые.
И вдруг понял, что давным-давно, с самого детства
я так не радовался жизни. «Господи, какое счастье», —
подумал я, провожая мастера до машины. А вернувшись,
я включил радио и услышал, что Гилад Шалит
спустя пять лет заключения в зиндане
был встречен отцом на границе с Египтом.
«Какое счастье!» — снова решил я. «Словно
весь мир выбрался из темницы.
А что до убийц, то Господь их и так покарает.
Ему стоит только послать ангелов возмездья или
агентов "Мосcада" — между теми и этими
зазор невелик». Весь день прошел превосходно,
в тихой радости, и только,
когда вечером прибирался,
поднял с порога погнутый ключ —
твой ключ, что ты оставила в моем сердце.
Но нынче я избавился от него, я
зашвырнул его за забор и не услышал,
как он звякнул об асфальт, как если б
я кинул его в безвоздушную пропасть.

---

текст

2012-01-11 11:29:03 (читать в оригинале)

Из новогоднего "Большого города".

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Вечером 19 августа 2011 года я ехал на дачу
и с гневом думал: двадцать лет прошло
с того дня, когда я — двадцатилетний —
стоял в толпе на Лубянской площади и, глядя
на то, как подъемный кран снимает
статую Дзержинского с постамента,
держал в руке тонкий ятаган красного стекла —
осколок вывески «КГБ СССР», подобранный
с крыльца самого страшного здания в стране…
И ничего, ничего, ничего с тех пор не изменилось.
Будущее не наступило, люди не стали прекрасней,
добрей, умней, честней, милосердней, и
великая русская литература, убитая советской
литературой, так и не воскресла…
                                                          Тем временем я
миновал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу.
Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубеж
обороны 49-й Армии, в январе 1942-го
отсюда началось контрнаступление. Я
повернул налево и в медленном потоке машин
двинулся вдоль Оки… Ах, какие здесь заливные
луга, какой простор! Всякий раз, когда
мой взор разлетается в этом приволье,
после удушающе апоплексической Москвы,
после ее пробок и человеконенавистничества…
Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье,
я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер,
повторяя про себя: «Ну, вот, наконец-то, дома».
И тогда я открыл окно и нажал на газ: сколько
можно тащиться, как черепаха?! Я пошел на обгон,
но тут увидел сплошную. Вернулся в строй, и сзади
врубилась мигалка. Становлюсь на обочине,
отдаю права, пересаживаюсь в патрульную машину.
Мне сообщают: — Пересечение сплошной
влечет лишенье прав от четырех месяцев.
Говорю: — Лишайте.
                                    — А что так сразу?
— А как иначе? — Ну, вы б поговорили с нами,
рассказали, где работаете, кем… Машина-то у вас
не дешевая, новая. Небось хорошо бегает?
— Вам какое дело? — Ну, интересно…
— Оформляйте. — А вы не хотите вопрос
по-другому решить? — Хочу, — ответил я.
И добавил, подумав: — Но не в этот день.
Минут через пятнадцать, подписав протокол
и оставив лейтенанту права, я снова
летел вдоль окских лугов, вдыхал
полной грудью настоянный за день
травный воздух… Скоро, скоро
Новый год, выйдет срок лишенья,
пройдут праздники, и я перестану
быть пешеходом, настанет весна,
начало лета, и однажды я сяду за руль,
чтобы часа через три выйти на берег
реки, текущей уже не одно тысячелетье.
Я всмотрюсь вдаль — в исчезающую
излучину реки: толща воздуха над ней
еще будет полна тихого рассеянного света.
Я поднимусь в лес, к Верховенским болотам,
а за ними — к водоразделу, откуда
берут начало лесные речки, бешенные
в половодье и сухие в июле. За века
они прорезали к Оке овраги. В них страшно
и долго, долго спускаться. Дно одной такой речки
устлано плоскими замшелыми камнями
с перистыми отпечатками моллюсков, хвоща;
небо едва брезжит, как со дна колодца, и камни
стучат, стучат под ногами, как кастаньеты.
Древняя река, не замечающая человека,
ее притоки, не ведающие ничего о речи,
внушают мне мужество, так необходимое
перед лицом беспощадной вечности.