Продержавшись какое-то время, Сашка и в отделе стал пить, часто после выходных брал больничный (мать работала в заводской поликлинике, и его оформить было несложно), а то и приходил нетрезвый, и его отправляли домой.
  Однажды, после обеда я заметил, что он, беря карандаш, странно выворачивает руку. Молчит, глаза стеклянные, застывшая улыбка. Дальше – больше: его стало ломать. Сбежались, вызвали заводскую скорую. Пока ждали и одевали, он уже только мычал и едва мог идти. На проходной сказали, что сердце, и вывезли через ворота. С трудом довели до квартиры. Они жили в доме, где поликлиника, на пятом, последнем этаже – как бы в тройном углу: угловая квартира под самой крышей на продуваемом ветрами пересечении Булавина и Бероунской. Мать заохала, уложили на диван… На работе все молчали, но было понятно, что он наелся каких-то таблеток и не рассчитал. Через день-два явился как ни в чем не бывало.
  Наконец, в очередной понедельник он снова не явился на работу. Ну вот, опять, - лениво подумали все; а к обеду откуда-то возник слух, что он застрелился. Никто не успел сообразить что надо сделать, куда позвонить, чтоб выяснить - в отдел пришел милиционер и всё стало очевидно. Оказывается у Сашки был полусамодельный мелкокалиберный пистолет. Утром, с дикого похмелья он выстрелил себе в висок. Пуля прошла по касательной, и в больнице он какое-то время еще жил.
  Отдел взял на себя основные хлопоты по организации похорон. Ларин попросил меня написать какие-то слова, чтоб потом ему сказать их на кладбище. Я испугался и придумал что-то пафосное про честность и доброту. Он пробежал глазами и сказал «ага, ладно».
  Прощаться из больницы его привезли к подъезду. Девчонки из отдела плакали и шептались: «ничего не заметно». На кладбище, на холодном зимнем ветру Ларин, без шапки, с усталыми, волчьими глазами, сказал что-то про то, каким он был хорошим специалистом и рационализатором. Мои слова, слава богу, не пригодились. На поминки поехали в «Россиянку» на Клементьевке. Блины, кисель, рис с изюмом… Я ничего не ел, не мог. Сашкина мать время от времени срывалась в истерику, подбегали девчонки из поликлиники и что-то ей кололи. Когда стали молча расходиться, отдельские Ирка с Ленкой подошли к ней и сказали, что Сашка был добрым, и что она тоже добрая. Мать оскалилась и с полублаженным взглядом ответила: «вы меня еще не знаете». Я, в тот период намеревающийся стать писателем, ходил и спрашивал у всех наших: что кололи матери? Писатель обязан знать подробности. Кто-то машинально отмахивался. Александр Герасимович Петраков, старейший работник отдела, растерянно посмотрел на меня и протянул: «не знаю». Я устыдился и замолк.
  Спустя полгода стало известно, что умер Сашкин отец, а еще через полгода, что мать повесилась в квартире. Такая невеселая история.
  Идя домой и сворачивая с Бероунской на Булавина, я время от времени гляжу на угол пятого этажа. После всех событий в окнах долго не горел свет. Потом редко стал зажигаться. Родственники, покупатели?.. Но было видно, что квартира так и не обжита: старые рамы, не застекленный и по парапету даже не закрытый фанерой балкон. И все равно: кто этот смелый, который не живет, хотя бы появляется в этой квартире, в перекрестье трех координат этих чертовых силовых линий?..