На работе. Цензура, самоцензура и значит маразм крепчают.
  Положение усугубляется комплексами местной власти и зачастившим в район областным правительством, готовящим город к 700-летию С. Радонежского.

  По рассказам Толи, со Щупловым он познакомился в Калинине; из Москвы с выступлениями приехала делегация литераторов. Выступали в здании цирка. Присутствовала местная интеллигенция. Боря Кривоносов после концерта водил москвичей к себе домой, крутил свои песни. Возможно, они мало что поняли; характерно воспоминание Щуплова: забавно, колокольчики звенят то отсюда, то оттуда. И это в ответ на мастерскую мелодичную лирику Бори. Мне кажется, Щуплов вообще к музыке был глуховат, без каких-либо комментариев проглатывал всё, что мы предлагали. Или придуривался, на что был горазд?..

  В их тогдашний приезд Толя попросил поэзии для песен. Та была дана, он сочинил несколько, видимо, ездил в Москву показывать, и понравился.
  На мне палевая шуба из искусственного меха (о ее покупке родители рапортовали еще в письмах в лагеря), дамские замшевые сапоги на высоком каблуке - еду в Москву знакомиться. Их было трое: сам Щуплов, Гена Денисов, загадочный, интеллигент (со следами вырождения на лице – как позже выразился Толя) и кто-то третий, юркий и невзрачный, лицо и имя которого стерлись. Щуплов устраивает нам прослушивание у каких-то девиц с радиостанции «Юность». Сначала – ресторан ЦДЛ, дубовый зал, какая-то выпивка, с тонкой корочкой жюльен, который пробовал первый раз в жизни и к которому буду ревновать все свои последующие жюльены, слабые его подобия. Едем на встречу. Толя просит меня на людях называть Щуплова на «вы» и по имени отчеству, Александр Николаевич. Сначала долго на метро; Щуплов балагурит на весь вагон – соленые частушки, отрывки из какой-то его поэмы, с матерком и цоканьем. Потом пешком. Спальный район. И вот, стоя у светофора в ожидании зеленого, в виду светло желтых многоэтажек впереди, к которым мы, судя по всему и направляемся (вел тот, невзрачный), вдруг понимаю, что это афера, злой розыгрыш, никаких девиц нет, и цель непонятна. А мы ведемся. И сразу всё объяснилось: шутовство Щуплова (вообще, кто это такой?!) и акцентированная, иезуитская комплиментарность Гены.
  Но нет, девицы наличествовали. Журнальный столик, скорая закуска и выпивка… Спели несколько песен. Девицы ушли шептаться на кухню. Возвратились. Не помню, кажется, ничего определенного не сказали.
  Следующая «нужная» встреча, которую устраивает Александр Николаевич, была с Риммой Казаковой. Сначала ехать на Планерную, где Гена снимает квартиру. Звоню ему из автомата в метро; он, образованная московская штучка, с назидательной интонацией, объясняет глупому провинциалу, до какой станции ехать и на какой пересаживаться. Белоголубая четырнадцатиэтажка, подъезд. Поднимаюсь. Небольшая однокомнатная квартира: диван, кровать, сервант, письменный стол у окна, - всё дежурное; на столе печатная машинка с заправленным листом, каким-то текстом – Гена закончил иняз, знает японский (с легкой руки Щуплова мы звонко называли его японоведом), поди, пробавляется рецензиями. Смотрю на слова, связанные недоступной мне мыслью, завидую.
  В квартире Щуплов, Гена, и этот, невзрачный. На кухне коротко выпиваем и закусываем рыбными консервами и колбасой. Едем к поэтессе. Дороги не помню. Большая квартира. Из окна видна высотка Ярославского вокзала с рекламной металлоконструкцией на крыше; ага, значит, мы где-то тут, близко – пытаюсь ориентироваться. Книги в шкафах, с удовлетворением примечаю коралловый восьмитомник Гончарова, который есть и у меня (Толстой с Пушкиным – понятно, классики, Гончаров мне нравился тоже, но я себе не доверял - ему досадно не хватало веса, и вот он его получил). Хозяйка проста, сдержана. Толя к тому времени написал «Парус», «Пока еще не врем»; сидя на велюровом диване, поем. Она, не понимая, хорошо ли это, оборачивается на таращившегося в улыбке Щуплова. Цель поездки в том, чтобы показать нас ей перед тем как нам выступать на ее творческом вечере в ЦДЛ.
  Большой зал. Ожидая, ходим за кулисами и по узкому проходу между задней стеной сцены и задником. Звучали хорошо.
  После банкет в большой комнате. Длинный стол. Щуплов тихо комментировал нам кто есть кто за столом, весело рассказывал историю о двух мужьях Казаковой и ее остроумных комментариях отношений с обоими; один из них, кажется, даже присутствовал. Встали (поставил ногу на перекладину под сиденьем стула, положил на колено гитару), что-то спели, вероятно, повторили исполненное на концерте, в такой ситуации петь отвлеченное невозможно, а других песен на ее стихи у нас не было. Чуть позже все зашикали, унимая гвалт застолья, - гитару взял сын, Егор Радов; пел что-то из Битлз, на хорошем английском, весьма профессионально. Он сидел на противоположном торце стола, справа от матери, лица я не разглядел (в то время мы были сосредоточенны на себе и на мир смотрели периферически): длинные светлые волосы, слегка будто нетрезв. Подумалось: счастливый мальчик, понимающий свой статус.
  Судя по тому, что на улице было еще светло, сидели не долго. Стояли возле тяжелых дверей центрального входа ЦДЛ, кто-то вызвал такси, или подвозил бывший муж, уставшая Казакова, с серым от благородного сумрака стен здания лицом, сказала что-то Щуплову с проезжей части, села и уехала, оставив всех кому-то на попечение.
  Следующий ее вечер был уже в Колонном зале. В помещениях за кулисами бело и пусто, на сцене столик, стул, одинокая Казакова. Выходим к рампе, поем «Парус», как мне показалось, неплохо. Аплодисменты, две девушки из зала преподносят красные тюльпаны, пятимся, кланяемся, смущенно суем цветы Казаковой.
  Они думали, я не пойму… Щуплов коротко интересуется у Гены: как? Тот сидел в зале. Ну, так… - морщится Гена. Спрашиваю: вы про что? Гена нацепляет положенную улыбку: эт-т-о так, неважно… Тогда я в первый раз заподозрил неискренность всех его невоздержанных похвал.
  Больше мы с ней не встречались. Ей было, видимо, неловко, что она, как ей казалось, так мало смогла для нас сделать; спрашивала Щуплова: может мне заплатить ребятам? Тот, разумеется, отказался.

Прямой эфир. В студии один из заместителей главы, курирующий здравоохранение. Отставник, полковник медицины. Из говорунов (заметил, именно среди военных встречающийся тип). Поставленный голос, правильная речь, говорит обстоятельно, округло, длинными периодами, использует красочные метафоры, сравнения, и всякого рода то бишь, отнюдь, как бы то ни было, ибо в таком количестве и во что бы то ни стало, что похож на поэта-декадента.

  Был у нашего главы района молодой пресс-секретарь Дмитрий (не местный, из более ближнего Подмосковья; существует в провинции такая понятная традиция, приглашать на эти PR-должности пришлых, циничных, московских). Курировал Дмитрий в том числе и местное телевидение, то есть нас. Щеки надувал, в соцсетях называл себя погонщиком информационных потоков. Да только всё пустое оказалось, воздух… Поняли в администрации, что ошиблись, и скоро уж не знали, куда его приткнуть, пока не нашли нового, а следом сразу и уволили.
  И вот гляжу, в Твиттере предлагает Дмитрий свои услуги уже другому - вновь избранному главе города. В иной сфере – в ЖКХ. На встречу набивается, говорит, есть-де у него «отличные спецы по этой (ЖКХ) тематике, умеющие решать определенный задачи», слова всякие красивые употребляет вроде «консалтинг».

  Видя, как он словеса плетет, хотел, было, я встрянуть в разговор, написать что-нибудь типа «Бгг» или «Мыльный пузырь ты, Дима» - в общем, потроллить. Да сдержался. Вспомнил, что мне 53 года, и сдержался, блятть.