Две истории про Маген Давид. Первая - моя. Вторая - с просторов интернета.
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Фамильное золото
В нашей семье фамильного золота не было. И не фамильного тоже. Никакого. У бабушки даже не было обручального кольца. Хотя могло бы быть. Но моя бабушка, правнучка равина и внучка владельцев бумажной фабрики, нырнула с головой в революцию и затем в комсомол. У комсомольцев не было свадеб. Свадьба - это мещанство. Мещанство - не социальная принадлежность, этим словом моя бабушка определяла дурновкусицу. Комсомольцы 20-х не носили обручальных колец. Это тоже мещанство. Любые украшения - тоже. Высшая форма мещанства - буфеты с фарфоровыми безделушками и диван с высокой спинкой, а над ним полочка с семью слониками. Ничего этого, конечно, в нашем доме не было.
И в 80-х бабушка продолжала ненавидеть "мещанство" в любых проявлениях. Например, не разрешала мне проколоть уши, как когда-то не разрешила моей маме.
Однажды бабушка решила сделать себе новые зубы. Вставные. Сначала техник поколдовал над бабушкиным ртом, извлек и положил перед ней на стоматологический стол золотую коронку.
"Что мне с ней делать?" - удивилась бабушка.
"У вас есть внучка? Отдайте ей, она разберется." - ответил техник и направил пламя горелки на коронку, превратив ее в крохотный слиток золота.
С этим слитком я пришла к ювелиру. Ювелиры-частники работали в вечном страхе и попасть к ним можно было только по надежной рекомендации. В 16 лет я не умела определять национальность на глаз (да и сейчас не очень умею), но в это случае сомнений быть не могло.
"Что можно сделать из этого золота?" - спросила я. "На колечко или сережки явно не хватит, может кулончик?"
"Кулончик?" - переспросил ювелир. "Тогда - Магед Давид."
"Что? Звезда Давида?"
"Не звезда, а маген. Щит. От слова защита. Он будет тебя защищать."
Вот он.
Я носила его не снимая, до самого отъезда в Израиль. На длинной тонкой золотой цепочке, которую купила потом, под одеждой, чтоб не было видно. На одежде я, школьница, студентка, носила комсомольский значок и эти два украшения никак не сочетались по стилю.
Защищал ли меня мой Маген Давид, не знаю, но точно определял принадлежность к чему-то. К иудаизму? Не думаю. К еврейству? Наверное. Как-то надо было определить. Обычно это происходит само собой в большой еврейской семье. Но у нас была маленькая еврейская семья... Очень маленькая. Большая еврейская семья осталась в Бабьем Яру и в других рвах.
Приехав в Израиль, я сняла Маген Давид. Мне больше не надо было определять принадлежность.
Как любая женщина, я люблю украшения. Из благородных металлов и не очень. С драгоценными камнями и без них. Их я ношу. А Маген Давид из бабушкиной золотой коронки хранится у меня в шкатулке. Это мое фамильное золото.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Следующая история давно гуляет по интернету, когда впервые прочитала, подумала - баян. Но возможно и нет.
Вот несколько источников:
http://www.jewish.ru/style/music/2014/05/news994324408.php
http://stmegi.com/posts/13515/magen_david_putevodnaya_zvezda_lui_armstronga__5212/
http://9tv.co.il/news/2011/11/10/113770.html
Ниже привожу в том виде, в котором эта история впервые попала ко мне по электронной почте:
Году в 1907-м по улицам Сторивилла, гнуснейшей трущобы Нового Орлеана, бегал вместе с другими негритятами мелкий черный как сапог
пацаненок. Отец мальчишки давно исчез в
неизвестном направлении.
> Мать, родившая его в шестнадцать, пыталась
прокормиться мытьем полов. Иногда вместе с сыном отправлялась на охоту:
подбирала на рынке выкинутые подпорченные продукты, срезала гниль и продавала в
незатейливые забегаловки. Нищета царила беспросветная, прокормить таким образом
двух детей - занятие не так чтобы очень, и Мэри подрабатывала более денежным
способом - Сторивилл был известным кварталом красных фонарей. Когда мальчишке
исполнилось шесть, он познакомился с соседом-старьевщиком.
> "Эй, -
окликнул тот его однажды со смешным акцентом, - не хочешь заработать пару
центов? Помоги разобрать это шмотье". Старьевщик был белый, но этим нисколько не
кичился. Говорили, что его семья бежала в Америку откуда-то из России. Пара
центов за работу были
> честно выплачены, и на следующий день негритенок
опять с надеждой крутился возле тележки старьевщика. В конце концов он
стал
> в семье Карновских чем-то вроде третьего сына, только для
разнообразия - черного. Разъезжал с Алексом, старшим сыном Карновского, по
улицам, скупая тряпки, пустые бутылки и прочий хлам. С другим сыном, Морисом,
продавал по вечерам уголь проституткам, сконфуженно поглядывая на их прелести.
Вечером семья садилась ужинать и, как само собой разумеющееся, звала
помощника:
> «Теперь садись с нами за стол и поешь так же хорошо, как
поработал». После ужина жена старьевщика укачивала своего малыша, напевая
русскую колыбельную. С ней вместе пел и черный мальчишка. Карновские
переглядывались: "Вот господь талант дал".
> Он фактически не вылезал от
них, спал, ел, смотрел, как они дружно живут. Наслаждался – ощущением семьи,
добротой, лаской, заботой. И поражался контрасту со своими соплеменниками.
Поражался, как быстро евреи смогли превратить доставшуюся им развалюху в
маленький, но аккуратный домик. Как вкусна была еда, которую готовила жена
старьевщика. Как чисто они жили.
> И главное – как они все вкалывали. Без
жалоб, без нытья – и не теряя доброжелательности. Они научили его вставать в
пять
> утра и сразу браться за работу.
Через шестьдесят лет сын черной проститутки,
безотцовщина из квартала красных фонарей
> напишет: «Я восхищаюсь
еврейским народом. Их мужеством, особенно на фоне того, что им приходилось
переносить.
> Мне было всего семь лет, но я прекрасно видел, как безбожно
относились белые к этой семье. Даже к черным относились лучше.
> Да и в
целом у черных было больше возможностей. Но мы ленивы – и все еще таковы».
Как-то раз старьевщик подарил ему жестяную дудку. Мальчишка дудел на ней так
самозабвенно, что дудка сменилась на трубу. Стоила труба пять долларов. Часть он
накопил, часть
> дал старьевщик. Старая, подержанная, потемневшая – но
настоящая. Вы уже догадались, как звали этого мальчишку?
> Это был Луи Армстронг! Он никогда не снимал с шеи магендовид
