Михаил Заборов

                                           ЧЕРНЫЙ ГОНЩИК

- Мне трудно понравиться, - сказала она, когда синий вечер лаской опустился на сквер,- и заслезились глаза фонарей.

-Но кто-нибудь когда-нибудь вам нравился?

-     Да и именно поэтому.

-     Кто же и каков он был?

Подле текла река и казалась в темноте растёкшимся акварельным

росчерком.

-     Гонщик, - улыбнулась она, - он был не такой как все.

-     Почему Вы расстались?

Река и тусклые фонари проплыли меж деревьев, прежде чем она Сказала:

-   Не надо, я никому не говорю об этом  и сейчас выдавить

несколько слов мне было трудно. Он погиб больше года назад.

Молчание, и можно было созерцать идилличный вечер и мысли, гулявшие в голове. Вскоре мы заговорили, как водится, об абстракциях.

- Подлинная ценность только то, что дано богом, а сделанное сво­ими руками, трудом, потом – ненастоящее, - была общая мысль непроиз­вольно возникшей беседы, и как-то без объяснений было ясно, что для каждого из нас мысль эта не нова и далеко не праздна. Тогда и случилось мне, улыбаясь, посетовать на то, что и со мной природа обошлась не лучшим образом.

- И давно Вас преследует этот комплекс? - спросила она иронически,

- Порядком.

Продефилировали молча в гуще темноты и зелени, простились на оста­новке, и прозаичный троллейбус, похитив, увез ее в другой мир.

Мы встретились снова, у цирка, где веселые клоуны забылись в крикливости поз. И снова поплыла мерность аллей да нежный дым ещё серых веток. Голубой её абрис плывёт рядом. Я только изредка обо­рачиваюсь к ней, всякий раз боясь увидеть на её лице отчуждение. Но она улыбается мне. Улыбка её обозначается преувеличенно резки­ми линиями. Странная улыбка. Интересно, много ли мне отпущено этих конечно лишь, вежливых улыбок. Вежливость истощима, это не любовь.

 Уничтожить отчуждение! И я говорю обо всём: Греция, Египет, всяческие отвлечённости, другого не умею, но она почему-то слушает, ей интересно практического интереса не имеющее и это для меня очень значитель­но, это по особой моей логике позволяет надеяться.

  Сквозь холмистый парк по асфальтовым дорожкам и гибким тропин­кам мы поднимаемся на пригорок, где меж уютных деревьев ковриками раскинулись лужайки, тут же в железной ограде чья-то титаническая рука вывернула толстенный железный прут в выразительном  скульптурном  движении, и в     учредительной строгости решётки образовалась пригласи­тельная дверь. Нырнув в неё, попадаешь на трамвайные рельсы, к ним прижимает тебя всей своей тяжестью взобравшийся на кручу десятиэтажный небоскрёб. Нужно пересечь улицу, по ступенькам подняться к дому, потом лифт доставит вас на мрачный чердак в беспорядочную мансарду.

Здесь мне свободней, уединение стимулирует контакты. Она смотрит на стены, на ряды книг и антикварных бутылок, на кучи бумаг, хаос. Мы сидим, создавая уют собой, журчит беседа.

- Посмотрите эту книгу, обратная перспектива в древней живопи­си - не ошибка, а мудрость. Прочтите это место, удовольствие чи­тать оригинально мыслящего человека. А вечер застилает окна, пора зажигать огни. Когда разговари­вают мужчина и женщина, что-то всё равно остаётся недосказанным.

     Нелеп первый неловкий жест, призванный опрокинуть прекрасный  платонизм, вернуть на превратную землю, где любовь обручена с же­стокостью, чистота - с грязью. Она отстранилась, потом полоски холодных губ нежной раздвоенностью запечатлелись на моих губах и в  сознании. Прекрасно, а прекрасное есть воспоминание о бывшем и будущем. Я узнаю её - это она посланница, которую все мы ждем всю жизнь. Я раскрываю глаза - ничего не изменилось, она только вежлива.

   Египет, Греция, Вавилон... Здесь изображено столпотворение, люди

решились бороться с Богом и возвели эту исполинскую башню, да не смогли разобраться между собой и… так и строят по сей день. Она всё ещё внимательно слушает, а истина так и не сказана, я знаю, выговаривается она не словами, но пора расставаться, и вопросительная интонация повисает в душе.

Мы встретились опять, опять в аромате пепла и дыма раскрыта книга, горит электрическая лампада,

темнота обступает со всех сторон, намекая, указуя нам: нас - двое...

Я уже забыл вкус её тонких губ, я хочу разбить тонкую скорлупу официальности на её красивом улыбающемся и всё же как маска резком лице, Я привлекаю это лицо, смотрю в глаза, касаюсь губами носа, лба, щёк.

- Не надо, - говорит она, слегка отстраняясь, - мне это всё равно и вам, наверное...

Руки опускаются, а по нутру пробегает таракан. Мне, конечно, не всё равно, но если тебе всё равно, то конечно, всё равно...

Чтобы вытеснить неприятность пытаюсь возвратиться к беседе.

- Большое число евреев проникло в Европу через Испанию...

Но нет, слова останавливаются на языке.

- А жаль, что вы не любите целоваться, -  

Боже, какая глупость, выплеснутая глупой ситуацией. Она молчит, и строгая маска лица направлена в мир, который ястребом ниспадает из окна, далеко, далеко разбиваясь на осколки кварталов и домов. Пауза, теребимая руками.

- А жаль что вы, что вам всё равно.

Перебирая сигарету пальцами, она вдруг посмотрела на меня иначе, чем всегда, и снова туда, где так легко и стремительно падает в низины маленьких улочек громадное десятиэтажное пространство. Опять её глаза устремлены на меня, теперь уже ясно, в них слёзы,  и очерчены они страданием. Как они огромны, как   пугающе красивы, влажные белки, про­пасти-зрачки, но взор её тяжело опускается вниз, к её коленам.

-  Иногда мне хочется  лечь и умереть, - произносит она вдруг ти­хо и внятно.

       -    Почему? - торопливый вопрос, и в преисподней  мозга парадок­сальная радость: нечто переменилось, нечто откроется.

-  Я, пожалуй, расскажу Вам, правда? - говорит она, непривычно волнуясь,
напряжённо бросая на меня вопросительные, почти молящие
взгляды.

-  Вы тогда сказали мне что-то о комплексе и я, как нелепо, обра­довалась, обрадовалась человеческому несчастью! Но в этом мелькнуло что-то близкое... я никому не говорила, но я расскажу...

- Мне было 18. Я училась в медицинском и зарабатывала, подви­заясь манекенщицей в ателье, демонстрировала причёски. ОН, я говорила, был гонщик. мы любили друг друга. Когда мы познакомились, я знала, что с ним не очень давно произошло несчастье. На большой скорости он врезался в стену какого-то старого дома, строение рухнуло и его завалило обломками. Он рассказывал мне, что очнулся в луже собственной; крови, понял, что это всё, и что на свет божий не выбраться. А пить хотелось так, что, представляешь, он попил собственной крови из лужи, в которой ле­жал. Но его спасли, быстро разобрали обломки, нашли, отвезли в больницу. Он остался жить, и этим всё сказано..?

Мы встречались несколько месяцев, и не он, а я сама стала наме­кать ему, что хочу большего, чем платонических отношений. Но он воспринимал это странно. Когда мы оставались наедине, в эти моменты, я, понимаешь, не скрывала своего чувства, наконец, прямо говорила о нем. Но он... мне было непонятно, уходил в ванную, запирался... Я ничего не понимала, чувствовала себя оскорблённой до злости, до слёз. Много позднее я поняла причину, только тогда было уже слишком поздно. Тот случай, оказывается не прошел бесследно, он просто не мог быть со мной. Какая непостижимая слепота! Как сейчас помню, у него в комнате мне несколько раз попадались на глаза таблетки тестостерона, я ведь училась в мединституте. Когда мы познакомились, я знала, что после того случая он ни с кем не встречался. Но мы встретились и полюбили, и происшествие казалось мне эпизодом прошлого, но было иначе.

Потом он уехал на сборы и  дальше мне уже рассказывали его друзья. Там, под обрывом, была свалка ломаных машин. Пару раз замечали, как он резко тормозил перед ней. Ему сказали, что проверять тормоза следует в более безопасном месте. В тот раз он ушёл, ничего не ответив, а через день был найден под тем обрывом в изувеченной машине в груде лома и на сей раз спасения не потребовалось.

Она умолкла в паузе тягостной и долгой.

 - Ах, я уже своё отплакала, но я эгоистка, и теперь я страдаю не столько за него, сколько за себя. О смерти я узнала из телеграм­мы, моё состояние можете себе представить. Был выходной день, и в общежитии, где я тогда жила почти никого не было. Не помню, зачем я вышла в коридор, и какой-то парень, он был навеселе, сально улыбаясь, стал зазывать  меня к себе в комнату, и тут мне стало плохо, стала душить страшная рвота. Меня унесли обессиленную, и началась моя болезнь. Сначала тошноту вызывало всё: пища, запахи, постепенно это успокоилось, и всё сконцентрировалось вокруг одного. Мне было скверно, я пыталась сходиться с другими, но при первых проявлениях телесной любви снова наступают невыносимые приступы тошноты. И это может длиться долго, ни во что не разрешаясь. И одна я быть не могу. Это и есть самая большая моя тайна.

Молчание, снедаемое неумолчностью города.

- А ты обращалась к врачам?  Она как-то сникла от вопроса.

- Да, все говорят одно: другой человек, другое чувство должны стать сильнее болезни и её заглушить, вытеснить. Психиатр назвал это «самый сильный звонок». Но слова эти явно не вызывали в ней оптимизма, она резко умолкла, а потом с совсем другой интонацией:

- Ой, я вот рассказала Вам, и так лекго мне стало, оттого, что рассказала я это не врачу. Не врачи мне нужны, не врачи, - и она при­слонилась лбом к моему плечу, горестно покачала головой.

Лёд тронулся, Прикосновения целомудренны, но они как и взгляды преисполнены новым смыслом. Её рассказ возбудил во мне мысли ясные и неясные. Я испытал прозрачную эстетическую радость от созерцания души, умеющей так безыскусственно страдать за другого. Как давно уже поселилась во мне безысходная убеждённость, что кроме эгоизма на этом свете ничего не осталось, но вот ведь осталось, осталось. Только моя радость не была свободна от эгоизма. Её неумеренное участие в чьей-то судьбе позво­ляло надеяться на какое-то участие и в моей, и беды, преследовавшие меня, вдруг представились драгоценностью, на которую я куплю её любовь и вместе искуплю безвинную её вину. Он явился час возмездия унизительным утратам всей жизни, скверное обратится в доброе, и его будет также много, бескрайне много, значит, в прежней жизни было предназначение, и есть справедливость  на небесах. Но ря­дом с уверенностью неуверенность: как быть, что делать? Не торопиться, не злоупотреблять ее расположением, нельзя как в сказке нарушить какое-то роковое условие.

Разговор становится тише, звучат интимными обертонами.

- В тебе есть что-то особенное, я как-то сразу поверила, - произносит она, переходя на ты и впервые посмотрев на меня по-особому, прямо в глаза и мимо в нутро, как будто стараясь рассмотреть меня в каком-то ином мире, - расскажи мне ещё что-нибудь, ты так интересно рассказываешь.

- Ты бы сняла обувь и села поудобнее. Она, забравшись с ногами на тахту:

-    Ой, как хорошо, так, наверное, можно говорить бесконечно, целую
ночь, - и в её сияющем лице я впервые замечаю нечто совсем детское.

-    Сколько тебе лет?

-    Двадцать первый.

Боже, подумалось, ребенок, а на нее свалилось уже столько несчастий. И без перехода:

-     А тебе обязательно сегодня домой?

На её лице отобразился духовный конфликт: неудовольствие или

неловкость, но затем она быстро и, по-видимому, неожиданно для себя согласилась.

- Только..., - она выразительно посмотрела на меня.

- Да, да, разумеется... ничего , чего ты  не пожелаешь...
Приняв решение, она опять повеселела, опять высказала удовольствие нашей обителью и избавлением от дальней дороги, сладко потянулась и легла животом на тахту, аккуратно поправив юбочку.

- Ты можешь снять верхнюю одежду, хочешь я погашу свет или выйду?

Она кивнула. Я извлёк из ящика постель и вышел, с волнением понимая, что

происходит нечто превосходящее все ожидания.

   Когда я вошёл, в комнате было темно. Я увидел, что она лежит в постели всё также

ниц, неподвижность и лунная тишина сообщили интерьеру  оцепенение. Стал

раздеваться, сдерживая дрожь волнения. Ложась, невольным жестом коснулся её в         

в недозволенно нежной сфере....и электричеством пронзило сознание: на ней одна          

только комбинация.

 Я впервые за время наших встреч с удовольствием, свободно раскинулся на спине, недвижно смотрел через потолок в не­бо, и созвучно с его воображаемым светом занималось в душе просветлённое лёгкое чувство. Всегда считал, что откровенность от святости. Неожи­данная доступность ещё недавно чужой женщины, близость нагого её тела, только что скрытого неприступной бронёй, без мелочной суеты, препирательств - это действительно от чистоты.

Прошли века-мгновения, пока прозрачная волна счастливого чувства улеглась и тогда рука моя снова мимо воли и сознания устремилась, убедиться в её реальности, в действительности нежного, как дуновение, прикосновения. И только вцепившись в её ласкающе гладкую мякоть, приблизившись, упёршись в нежно прохладное её бедро так, что с каж­дым дыханием я прикасался к ней полнее, будто обнимал собою, я ощутил нечто сравнимое с равновесием. Она не сразу обернулась ко мне, а когда обернулась, удивление опять высекло прекрасные искры из моих глаз. Я смотрел на неё и не узнавал.

- Я сняла парик, - сказала она извиняющимся голосом, - в темноте ведь не видно, что я не причёсана.

Я резко приподнялся и она тоже. Бледный свет коснулся её лица. Удивление! Вместо обычных   чересчур уж густых, чересчур уж тяжё­лых с резкой чёлкой волос голову её обрамляли светлые как лён шелко­вистые пушистые волосы. Нет, они не обрамляли её, они - она, но она – не она,  а малознакомая, юная как воспоминание о юности девочка. Сейчас я дотронусь до неё, и она исчезнет как видение. Но, угадав моё удивление, она объясняет:

- Терпеть не могу шляпок и платков, приходится носить парик сейчас ещё холодно.

Нет, она реальна. Так вот откуда чувство маски, и вот ког­да маска, наконец снята,      раздетость светленькой её головки оказалась чуть ли не более пикантной, нежели обнажённость её тела,  она окончательно обратилась в ребенка, не перестав при этом быть женщиной. Передо мной была невинная овечка готовая к жертве и вознесению. Раньше я ей восхищался, но полюбил    именно в этот миг.

Ложимся, и равновесие исчезает, её кожа сладка и нежна где ни коснись, и я пускаюсь в плавание по привольнейшей из стихий. Она уперлась двумя ладонями мне в грудь:

- Нет, в тебе есть что-то особенное, как это я просто взяла и осталась, я совсем не боюсь тебя.

В моём мореплавании назревает буря, я готов забыть об опасности, но она говорит:

- Только на всякий случай не касайся моего живота, спереди чувствительность как-то особенно...

Повинуюсь. Не грубая похоть, нечто иное оказалось моей путе­водной звездой; мы встретились как на аллее  детства, и физическая близость была тем радостней, чем наивнее, второстепеннее, нечаянней. И ещё я был влюблённый эскулап.

Её голос зазвучал снова, и было в нём нечто от пения:

- Я осталась и уверенна: ничего со мной не будет, со мной ничего,
ничего не будет. Это произнесено как заклинание. В полумраке она становилась всё прекраснее, румянец, да, я действительно видел или чувствовал его, затуманил её черты, они стали нежнее, тоньше, огромные, выра­зительно вычерченные глаза смотрели на меня и сквозь меня, как бы созерцая источник, откуда исходят радость и мир ниспосланные её истосковавшейся душе. Она заглядывала мне в гла­за испытующе, как будто узнавая как и я своё предназна­чение. Надежда и осуществление на её лице были прямо-таки не от ми­ра. Да, именно такими должны быть лица мучеников святых перед божьим судом - истиной.  Но и моё удивление было подобным её удивлению, самым радостным было странное сознание, что я причиной счастью, я, почти стёртый с лица земли, опустошённый, выброшенный, нищий. Это было так же невероятно как реально, Мне казалось, что я - грязный оборванец оказался вдруг в роли  принца, короля, представляю её высшему свету, и никто не видит лохмотьев, наверное только потому, что я - голый король. О забытое ощущение одарённости, и опять же младенчества, когда действия легки, а у других вызывают восторг. Я кудесник, играясь, наслаждаясь сотворяю радость, исцеляю. Сквозь яркость впечатле­ний запомнилось её лицо. Поистине таковы лица праведников у врат рая, когда соединяются вера и свершение, молитва и дары. На земле это ирреально.

А она всё смотрела на меня боготворимо, когда целовал лицо, ког­да всасывал неистощимую сладость её кожи, когда зубами объял, нако­нец, животворное ядро её груди, она быстро поднялась, вытянулась на коленях, и я, наконец, смог свободно созерцать всё, что осязал, уяснить, представить себе её. Но что это? Я догадался раньше, чем возник вопрос. Наверное, это и есть?!

Мне даже было интересное посмотреть на то, о чем я толь­ко слышал, что возбудило любопытство как легенда. Она видимо невероятным усилием сдерживала себя, но это я понял не сразу, её не рвало, но резкое напряжение вдруг сжимало живот, вол­ной прокатывалось по всему телу, что, как ни парадоксально, усилило его прелесть. Кажется, именно это и принудило меня оцепенеть в созер­цании. Созерцание длилось мгновения. Потом, как будто достучавшись в тяжёлую дверь, разбудил крик ужаса: ей, наверное, плохо, может быть очень. Нужно что-то делать, но что делать с голой русалкой, схва­ченной клещами мучительных судорог? Прикоснулся рукой и отнял руку: голый король, кажется, слова эти в детстве имели иное значение, ка­жется теперь всё возвращается.

Я видимо уже не чудотворец, и из этого вытекают какие-то следствия, но я не в силах был разобраться, и результатом была растерянность.

- Дать тебе воды? - вспоминаю, наконец, забытые рецепты.
Она еле кивнула, когда отпила глоток, свернулась в комок, и долго, недвижно – молчание.

Я попросил её лечь, и она покорно повиновалась. Мы утонули во времени, оно

поглотило утопленников и волновалось над нами звучной тишиной, шорохами, далёкими гудками. Наконец, я снова обратился к ней и увидел: она смотрит в окно, глаза всё также распахнуты, велики, но уже не улыбаются. Коснувшись пальцами лица:

- Большие неулыбающиеся глаза, - говорю, надеясь, что она возразит мне хотя бы слабой улыбкой. Нет. И другие слова с той же целью не достигли цели. Мы долго ещё лежали, потерявшись во тьме, надеясь заснуть. Потом она тихо попросила:

-    Я пойду домой?

-    Три часа ночи, как сейчас домой?

-    Можно поймать такси.

-    Как сказать, но почему вдруг нужно пускаться в этот путь?

-    А у тебя нет чего-нибудь снотворного?

-  Нет, - пожал я плечами, но потом, роясь в памяти, порылся
    и в ящичке и, как ни странно, обнаружил на месте давно забытый флакончик. На дне катались маленькие зелёненькие шарики. Она сразу, определив в них драже аминазина, не запивая, проглотила две штучки. Мы улеглись.

Ночью, то и дело всплывая из царства каких-то утомительных фильмов, я видел, что она лежит ничком абсолютно недвижно, беззвучно. В том, что к покою этому сон ни при чём, я убедился окончательно, когда заметил, как она закрывала свои светлые, с отражением ночных окон глаза при моём пробуждении; она замирала подобно насекомому при неосторожном к нему прикосновении.

Когда в наступившем утре мы покидали дом, глядя на нее, я подумал: она не забылась ни на минуту.

Утро было солнечным, да и моё настроение не было мрачным,

- Что ж, - думал я, - небезынтересная проблема, и какое удовольствие исцелять прекрасную женщину сексуальными средствами. Я готов был отдаться этому с величайшим тщанием, энергией и изобретательностью.

-    Когда встретимся? - спросил я на остановке.

       - Я позвоню, сейчас ничего не могу сказать, - и улыбнулась как-то про себя. Я понял, что значение этой улыбки я не понял.

А позвонив, сказала почти незнакомым ласкающим голосом:

- Я думаю о тебе, мне кажется, я немножко в тебя влюблена, встретимся на том же месте, в то же время.

И снова идиотствующие клоуны приветствуют нас нелепостью поз. Путь повторился теперь быстрей, привычней. Когда остались наедине, она, не раздеваясь, попросила воды и выпила, высыпав на язык - два ка­ких-то порошка.

-    Это чтобы не портить настроение тебе и себе, - улыбнулась с каким-то осадком досады. На мои вопросы пояснила, что сама готовит себе смесь из витаминов и снотворных, обладающую близким  к наркотическому действием, что уже не может без неё обходиться.

      - Я знаю, что я плохо кончу, - резюмировала она, когда я стал говорить какие-то предостерегающие банальности. Сегодня в её манерах было что-то новое, прозаически откровенное. Я предложил раздеться и сразу до конца. Намеревался объяснить эту просьбу целями убиения её злосчастного рефлекса. Но не успел, она поняла по-своему, и её замешательство на сей раз было иным. Что-то утомлённое мелькнуло в лице, потом произнесла:

-    Ну, хорошо, только я должна сказать тебе, ты должен понять, в общем ты должен обещать мне...