Михаил Заборов   

                                      ИЗ ЗАПИСОК САЛЬЕРА

   «Неведомые шедевры» он создавал прямо-таки по Бальзаку, да только на простом и грубом художническом сленге это называется работы «запарывать», уходить в дебри, делать, переделывать,  так что работы так и остаются незаконченными. Какая-то органическая асимметрия угнездилась в мозгу C*, она и погубила скульптурную его карьеру. C* назвал это про себя «левая деформация»: правая часть лица или фигуры лепились легко и быстро, а вот в левой части обнаруживались неразрешимые проблемы построения. Раз за разом C* возвращался к процессу, желая асимметрию устранить, но она не устранялась, она была внутри его самого. Живи C* на западе, где деформации не бегут, но ее ищут, может быть иначе сложилась бы его судьба. Если бы, например, Сутин попал в советскую школу, можно себе представить какую бездарь бы из него сделали, Cоветская школа требовала неукоснительной правильности.

   Что удавалось C* так это портрет с натуры, одна его работа попала даже в музей, но возможность лепить с натуры почти никогда не представлялась. Уже в позднем возрасте C* увидел как-то в зеркале лицо матери и обратил далеко не в первый раз внимание, что именно в зеркале ее лицо слегка асимметрично, обычно этого не замечаешь, но на сей раз С* осенило: да ведь это и есть генетическая причина искривления моего субъективного пространства.

   В 40 лет, покидая советскую родину, C* не знал чем и как будет зарабатывать в Израиле, но сработала система абсорбции, согласно диплому C* об окончании худ. вуза его направили в школу преподавателей искусства, познакомиться с израильскими методами преподавания. Кто-то объяснил C*, что при устройстве на работу, свидетельство о прохождении этой годичной школы будет важнее советского диплома. Однако  знакомство  вблизи с модернизмом оказалось весьма обескураживающим. Наблюдая из советской дали западное искусство, насколько это было возможно, C* был убежден, что модернизм – это нечто вроде высшей математики, которая рождается после и из арифметики реализма. А тут в школе искусств совершенно безграмотные люди сразу начинали «модернять», не имея ни малейшей арифметической базы. Это и обескуражило. Кроме того C* был убежден, что модернизм уже себя изживает, и потому у него не было особого желания становиться последним в очередь, как это бывало в Советсом Союзе, к пустеющему прилавку. C* учился ради стипендии, на которую жила вся семья, и ради бумажки об окончании курса. Но курс кончился и С* повезло устроиться сначала в школу, а потом и в вуз преподавать рисунок и скульптуру.

   Сразу по приезде в Израиль ему пришлось много ходить по улицам. Из мисрада в мисрад (учереждение), Сохнут (еврейское агентство), банк, министерство абсорбции, адвокат для того, чтобы послать обещанный  вызов оставшимся знакомым и еще и еще, и потом опять и опять по кругу. А денег на автобус не было. Иногда, бродя по Тель-Авиву, куда он приезжал издалека,  по дороге заходил в магазины, не для того чтобы что-то купить, а только посмотреть.

   Надо сказать, что витрины магазинов в Израиле не могут сравниться с витринами Вены, в которой С* пробыл 10 дней, пытаясь уклониться от предначертанного родителями пути в Израиль, но, в конце концов, сдался. Так вот в Вене (первый западный город, который довелось увидеть) витрины – бесконечный музей дизайна, который после советской скудости поразил воображение богатством, красотой и ощутимой добротностью изделий. В Израиле – много скромнее. Проходя мимо одного магазина, он увидел внутри большую скульптуру и зашел.  Скульптура – предмет его профессионального интереса, ибо ему довелось три года проучился на скульптурном факе, и он подумывал зарабатывать не хлеб этим  ремеслом. Интересно как лепят умудренные западной культурой и модерном израильские скульпторы?  Зрелище было разочаровывающим: статуя изображала длинноногую балерину в широком шаге-прыжке, ни мысль, ни форма не были интересны.

- Кто автор скульптуры? - Спросил С* на своем никаком иврите у продавца.

- Сара Зилберштейн, - произнес тот гордо звучное имя. Будет ли у меня возможность изваять когда-нибудь такую большую статую в бронзе, - подумалось тогда С*.

  Прошло 4 года, и после перемены мест и не без счастливой случайности С* с семьей получил квартиру в относительно новом микрорайоне Тель-Авива. Район производил благоприятное впечатление, но квартира была неважнецкая: три маленькие комнатки на пятом этаже без лифта. С* сильно засомневался, стоит ли соглашаться, но после тяжелых сомнений сказал свое твердое «да», ибо то был Тель-Авив, а квартиры новым репатриантам давали в страшной глуши, подобии советских «хрущеб». И стали готовиться к переезду.

   Еще в центре абсорбции один из приехавших раньше сказал новоприбывшим: «Живя здесь, вы не знаете что такое Израиль, вот переедете в «шхуну» (поселок) тогда узнаете.»

И было ясно, что он предвещает недоброе. Поэтому не без подозрений теперь переезжал С* в шхуну пусть и телявивскую.  Уже в первое посещение нового жилья обратил он внимание на велосипед, пристегнутый у соседнего подъезда. Хорошо, подумал, значит велосипеды не крадут. А дело в том, что велосипед, привезенный из Союза, был единственным транспортом семейства, на нем С* ездил на работу, когда жил в Кфарсабе, возил дочь в детский сад, продукты из магазина и многое другое.

   Иллюзии и радость по поводу переезда рассеялись быстро. Уже во время разгрузки машины, на которой перевезли свой скудный скарб, приходилось, поднимаясь на этаж, на пару минут оставлять машину без присмотра. Так вот в эти минуты зоркие и шустрые туземцы успевали что-то слямзить, из того немногого, что удалось привезти с собой, потом не досчитались многих вещей.

   Стали обживаться на новом месте,  шхуна расположена довольно высоко, отсюда открывается вид на ТА – большой город. До центра сравнительно недалеко, на велосипеде нужно спуститься по нескольким улицам, проехать по мосту, через почти высохшую речку и строящееся вдоль шоссе и ты уже в центре, здесь сутолочно, для разгрузки движения построена подвесная дорога, рядом большое здание газеты «Маарив»  и в пределах досягаемости другие и многие заведения.

   Но проезжая на велосипеде совсем рядом с домом С* увидел в окнах здания мольберты и скульптуры, это похоже на учебное заведение по искусству,  и С* решил зайти, предложить себя в учителя. Собрал какие-то рисунки, фотографии скульптур и заявился в учреждение. Оказалось, что это действительно «махон оманут» (институт искусств), но вакансий конечно нет, другого С* и не ожидал.

   Но через какое-то время, когда С* снова проезжал на велосипеде вблизи махона, его остановил выглянувший из соседней машины человек, в котором С* узнал директора махона. Директор пригласил С* на встречу. Оказалось что как раз недавно он уволил преподавателя рисунка, который осмелился с ним поспорить. С* было предложено занять освободившееся место, так он стал учителем сначала рисунка а потом и скульптуры в институте искусств.

   Своим ученикам он объяснял словами, но и показывал руками как работать. Надо сказать, что лепя или рисуя ученическую работу, он не успевал углубиться в свои треклятые дебри, потому что работал с учеником несколько минут. В эти несколько минут работал быстро и хлестко, так что работа успевала преобразиться. С* очень любил эти краткие прикосновения к скульптуре, так как лепить в своей тесной квартирке у него не было никакой возможности, ученики тянулись к нему.

   Состав учеников был разношерстный: группа кибуцников бородач и 3 девицы, они были требовательны, дисциплинированы и старательны. Еще одинокая женщина, которая, желая стать красивой, сделала себе пластическую операцию носа, но нос ей изуродовали, там где бывает горбинка образовалось углубление и нос разделился на верхнюю и нижнюю части, деформировался. Теперь ей трудно было дышать.  На вопрос С* подала ли она в суд на своего горе хирурга, она объяснила, что в Израиле по разным бюрократическим препонам это невозможно. Врачи юридически организованы лучше, чем одинокий и бедный пациент. Женщина эта лепила деформированные фигуры, С* похвалил, но сказал, что для того чтоб деформировать нужно знать форму и посоветовал пройти годичный курс лепки с обнаженной натуры. Еще две студентки были женами богатых мужей, правда, один из этих мужей уже умер, оставив жене хорошее наследство и совершенно роскошную квартиру. Сама она была несколько увядшей красавицей,  соблазнила успешного бизнесмена в годы своей молодости. С* чувствителен к женской красоте, но ни разу не шевельнулось в его душе ни малейшего сексуального влечения к этой красавице, как-то ощущалось, что секс для нее –  бизнес. Не сразу С* поинтересовался фамилией красавицы, а когда поинтересовался, с трудом вспомнил свое первое впечатление от израильской скульптуры – мимолетное посещение тельавивского магазина, в котором он увидел скульптуру  танцующей балерины. Красавицу звали Сара Зильберштейн. Лепить она не умела и ощущалось, что никогда не научится, но пыталась, тоже хорошо.

   Вторая из богатых жен тоже была красива, звали ее Рут. Успешные бизнесмены берут красивых жен, как богатое свое украшение, муж ее был торговцем бриллиантами, и она была одним из дорогих бриллиантов в его короне. И эта красавица ничего не умела и не подавала особых надежд, такое ощущается сразу.

   Преподавательская работа подействовала на С* благотворно, впервые освободившись от менторского контроля, который тяготел над ним все годы его учебы и работы в совке, он сам должен был решать, куда и как плыть. При этом созревавшие уже там соображения по методике рисунка и лепки, дозревали и созревали быстро в стройную теорию «психотехники формотворчества».  С* соединил свой опыт занятий музыкой и изоискусством, найдя интересные и важные параллели меж искусствами, а также с общими законами систем – законами гармонии. Не все студенты интересовались теорией как таковой, но практические советы принимали хорошо, что лишь частично удовлетворяло учителя . Поскитавшись немало по различным учебным заведениям С* вынес убеждение, что настоящей школы рисунка, лепки не существует ни там в совке, ни тем более здесь в Израиле. Преподавание сводится к тому, что учитель подходит к ученику и говорит: здесь не так и здесь ошибка, а методики которая указала бы как избежать ошибок нет. Такую методику – психотехнику рисунка и лепки с натуры в труднейшем противостоянии с советской школой или «бесшкольем» выносил и разработал С*. Теперь он опасался впасть в тот же узкий практицизм исправления ошибок, без глубокого понимания их причин. Он сделал плакат-таблицу, где нарисовал обнаженную фигуру с указанием пропорций и «устойчивых», а также «неустойчивых» точек фигуры, понятия устойчивости и неустойчивости он позаимствовал из музыки. В своих лекциях он объяснял почему те или иные точки являются устойчивыми или нет, и как опираясь на первые определять вторые, в целом занятия шли успешно. Вместе с тем С* вскоре понял, что он может усовершенствовать школу реалистического рисунка, лепки, но он не может уже отказаться от реализма в принципе.

   Меж тем в мире и в стране свирепствовал модернизм, а тут уж ни о какой методике думать не приходится, дерзко отрицая традиции, модернизм, особенно поздний и позднейший, отрицает и школу. Тут каждый создает свою систему. Поначалу раскрепощение художника из-под власти традиции породило плеяду блестящих гениев, но отказ от традиции, сугубый индивидуализм таили в себе опасность. Художественное экспериментаторство приобретает все более дикие формы. Разрушаются критерии искусства и критерии суждения об искусстве. А когда критериев нет, побеждают художники и судьи харизматы, которые порой сами ничего и делать-то не умеют, но паразитируют на своей харизме, на силе внушения. Они захватывают командные позиции на художественном олимпе и в преподавании искусства и учат студентов тому, что сами умеют, то есть ничему. Именно такое «ничегочество» воцарилось в израильской художественной школе. Патриархом этого ничегочества был Рафи Лави, испортивший не одно поколение студентов.

   Харизма – сила могучая, она вершит историю именно тогда и там, когда и где нет устойчивых традиций.  Харизма ориентирована на прямое внушение от субъекта к субъекту, к массе, при этом средства теряют значение, они обретают условно-символический характер. Это уничтожительный процесс в принципе, там где главной ценностью становится сила внушения, авторитаризм, там обесценивается реальность.  Это очень глубокий процесс - социопсихическая патология, вплоть до того, что в авторитарных режимах падает производство, и тогда обнаруживается агрессия по отношению к соседям. В искусстве авторитаризм возносит голых королей, короли эти царствуют и диктуют.

   В Израиле ситуация усугубляется тем, что модернизм здесь он не свой-оригинальный, а привезенный из Америки, то есть тут глашатаи модернизма в его разновидностях изначально эпигоны, и это как черпать воду из замутненного источника.

   Между тем директор художественной школы вынужден был пригласить для преподавания какого-нибудь харизмата для привлечения студентов, и такой суггестор в школе появился. Звали его господин Г*, он начал с ниспровержения всего и вся, а «ломать не строить, это всегда легче, тем и привлек  определенное количество студентов. Тогда Г* пожелал сесть на место директора, разразилась распря и школа развалилась. Это произошло не сразу, конфликт развивался исподволь в течение примерно двух лет и наконец разразился в полную силу. В результате студенты оказались без школы, а преподаватели без работы.  Но студенты и преподаватели какое-то время еще тянулись друг к другу.  С* попытался организовать частные уроки скульптуры в жалчайшем подвальчике своего дома, там поместились 3 студентки, но посадить, поставить натуру уже не было никакой возможности, а без натуры С* не представлял себе учебный процесс, и группа стала распадаться. Тогда Сара Зильберштейн пригласила  С* к себе домой, в свою огромную и роскошную квартиру в центре города.

   Дом высотный, внизу в холе сидит привратник, проверяет входящих, если хочешь подняться в квартиру, привратник звонит жильцам, ждут ли они такого-то.  С* ждала его ученица. Он поднялся на 8 этаж, дверь квартиры открыта. Сара встретила его в домашнем халате, пригласила войти. Сначала попадаем в огромный салон, все чисто «с иголочки» салон почти пустой, предназначен для приемов, но на полу и на подставках скульптуры – все в бронзе. Затем налево кухня куда С* не заходил, направо спальня хозяйки, тоже все с иголочки. Тут нужно спуститься на несколько ступенек, пол паркетный, большая двуспальная кровать у стены не вполне застелена. Между кроватью и противоположной стеной довольно большое пространство, тут же дверь в очень просторную ванную комнату, совмещенную с туалетом. Именно здесь, в большой  спальне устроила Сара свою скульптурную мастерскую. Посреди комнаты стоял большой скульптурный станок и на нем накрытая пластикатом работа. Сара раскрыла работу, то была сидящая женская фигура в длинной юбке в довольно неприхотливой позе.

- Вылепи мне только голову,  - сказала Сара.

- Да, но ведь нет фигуры, она не построена, я не могу повесить пиджак на стенку, если нет стенки. Немного по пререкавшись, согласились, что С* сначала вылепит фигуру, а уж на ней и голову.

   Свои композиции Сара не придумывала сама, она брала их из репродукций других скульпторов, которые собирала, чуть меняя или нет. Но поскольку лепила она плохо, то то, фигуры изменялись до неузнаваемости. В распоряжении  С* два-три часа. Он лепит торс сидящей фигуры, затем приступает к лепке головы. И вот фигура готова, она стала стройней, изящней, лицо миловидное как раз как любит Сара. Заказчица довольна, а С* не принимает эту работу всерьез, иначе  ничего и не сделал бы. Для того чтоб чувствовать себя свободно, он должен сбросить с себя груз тяжелых вопросов и ответственности, которые сковывают его, когда он думает о своей собственной работе. В конце Сара платит С* по 20  шекелей за час.

 - Уборщице твоей ты платишь больше, - говорит С* с улыбкой. И Сара, не теряясь, находит удивительно логичный и «убедительный» аргумент.

- Но ведь лепить приятнее, чем убирать мусор.

И это действительно так, для С* часы лепки – отдых, ибо дома работать ему совершенно негде. Правда  С* мог лепить в школе, в которой работал, но после 10 часов занятий с учениками на лепку не оставалось уже сил, поэтому лепил он мало. Интересно, что бы ты сказала, если бы твоему мужу в свое время, платили по тому же тарифу и по той же аргументации, подумалось С*, но он ничего не сказал.

   Эти сеансы «учебы» якобы стали повторяться, и всегда Сара начинала с того, что ей надо пролепить только голову женской фигуры, мужчин она не лепила. Но с тем же постоянством С* браковал фигуры Сары и начинал все сначала. После  С* Сара брала мочалку-губку и влажной гладила всю скульптуру, поверхность становилась совершенно гладкой, а скульптура казалась законченной, если не замечать, что форма при этом смазывалась, но это замечал не всякий. Прямо из спальни Сара звонила по нужному телефону и приезжали из литейного дома, забирали работу и отливали в бронзе.       

Ни одной своей работы отлитой в бронзе С* увидеть так и не удалось.

   Так вот и отец С* живописец не продал в Израиле ни одной своей работы. Уже после смерти художника, подвал, в котором хранились его работы обокрали. Унесли все картины отца, а через какое-то время в интернете появилось сообщение о том, что портрет Михоэлса написанный отцом продан в Лондоне за 80 тысяч долларов. Воры могут продавать краденое, а честный художник может только писать никому не нужные свои картины.

   Оказалось, что среди богатых женушек своих богатых муженьков бытует мода на такие вот занятия скульптурой. На поддельных скульпторесс работают безвестные батраки, и затем фальшивые эти скульпторессы выставляют батрацкие эти работы как свои и даже неплохо продают, как это делала Сара Зильберштейн. С* узнал об этом позже, когда разразился громкий скандал. Один из его учеников, очень талантливый тоже батрачил у какой-то богатенькой жены и изваял для нее несколько работ. И вот горе скульпторесса Х* решила вступить в союз художников, представив эти работы как свои. Но талантливый ученик не был покладистым как С*, он пошел в союз художников и рассказал все как есть. Разразился, как сказано, скандал, скульпторессу с треском и позором выгнали из  союза и приняли еще какие-то строгие решения, С* не интересовался.

   Приходя к Саре, проходя мимо привратника, он сам себе казался героем одного из рассказов Шолом-Алейхема, где бедный учитель богатой, но умом недалекой невесты пишет вместо нее письма ее жениху и получает на удивление разумные ответы, потом оказывается, что и за жениха писал письма другой, тоже бедный и неприметный учитель.       

   С* неприметно поднимается на этаж, шмыгает в спальню Сары. Потом долгие часы они наедине.

- Что  о нас думает уборщица, - говорит Сара, несколько игриво. Что это намек? Но С* не испытывает ни малейшей тяги к этой холодной, все еще красивой женщине. Он увлечен лепкой и больше ничем, немного сожалеет о мочалке, которая испортит его работу в конце, но в общем его это мало волнует.

   Между тем еще одна богатая жена Рут, бывшая ученица С* пригласила его к себе на виллу с той же целью. Она тоже выискивала в журналах подходящие репродукции и просила С* вылепить что-то подобное, что он и делал. Но не всегда находилась подходящая репродукция, и тогда С* изобретал что-то свое. Однажды он изваял обнаженную женскую фигуру в коленопреклоненной, но динамичной позе, которая ему понравилась. Назавтра он работал у Сары, поставил фигуру в близкую позу. В процессе работы, однако, следуя неисповедимой логике формы, он шаг за шагом придал фигуре то же движение, что и вчера у Рут. Ничего, подумал С*, это скульптура для дома, где Сара, где Рут! Они никогда не встретятся. Но работы встретились и очень быстро в литейном доме. Не отливший ни одной своей работы в бронзе С* как-то забыл, что из квартир богатых жен все его работы направлялись прямиком в литейку, тут они и встретились. Рут была поражена в самое сердце. При следующей встрече она высказала свое глубокое недоумение и растерянность, она силилась понять, как, когда Сара успела подсмотреть «ее идею» и сделать такую же работу. Невдомек ей было, что Сара делает точно то же, что делает Рут, нанимает батрака, а батрак на ту беду он один и тот же. С* улыбнулся в душе и подумал о тщете человечьей, но объяснять ничего не стал, только зарекся на будущее.

   Однажды Сара увидела в журнале торс обнаженной мужской фигуры и пожелала, чтоб С* изваял что-то подобное. С* работа заинтересовала, он любил лепить обнаженное тело, взялся за работу рьяно и через два часа торс был вылеплен. Работа оказалась удачной настолько, что холодная Сара искренне восхитилась и воскликнула: «Он так прекрасен!» А С* сказал: «Только не трогай работу, любое касание испортит.» И холодная женщина Сара на сей раз не взяла в руки злосчастную свою мочалку. О дальнейшем С* узнал лишь намеком из слов Рути: торс произвел впечатление на видевших его в литейке и особенно на саму Рут. До того она все прикидывала кто из них лучше она или Сара, но торс поверг все ее сомнения, Сара оказалась недосягаемой.

   Много ли мало ли прошло времени, Сара решила устроить вернисаж «своих» работ. К тому времени скандал с позорным изгнанием скульпторессы Х* уже разразился, и Сара переживала страшно, как бы С* не учинил ей подобное же разоблачение. «У меня дочери, и мне нужно их уважение, - сказала она С*, я тебя умоляю… она не закончила фразу. «Я не делаю подлостей»- отвечал ей С*.

   О дальнейшем С* узнал опять же лишь намеком: при следующей их встрече Сара просто «светилась» от счастья и успеха ее выставки, и впервые смотрела на С* с благодарностью и даже с любовью. Значит вернисаж прошел отлично,- подумал С*.

   Сара конечно хорошо продала «свои» работы, в том числе и неиспорченный мочалкой торс, и может быть продала не один раз, ведь скульптуру можно отливать и раз, и два, и больше. А С* хотелось только одним глазком увидеть свою работу в бронзе.

В соцсетях появился призыв  

Я, как и уверена многие из вас, (Engl below) переживаю и глубоко сочувствую жертвам землятресения в Италии, их семьям и близким. Единственное, что помогает мне в таких ситуациях это действовать. Аматриче, небольшой городок с населением 16 тыс человек пострадавший больше остальных, известен миру своей замечательной пастой Аматричиана. В Elbi мы придумали проект под названием “Eшь за Италию”. Идея в том чтобы пригласить шефов, рестораторов и всех, кто пожелает приготовить это простое, но изысканное блюдо в своих ресторанах и кафе, а всю выручку направить на помощь пострадавшим от землетрясения. Средства от компании будут направлены в @savethechildren , Красный Крест и другие организации, которые прямо сейчас работают на месте катастрофы. Первым к нам уже присоединился замечательный @jamieoliver , а к нему в свою очередь ещё 700 шефов, которые работают с ним и со вчерашнего дня паста Аматричиана в меню ресторанов Англии, Италии и других странах Европы. Теперь я обращаюсь ко всем, кто хочет присоединиться к этому доброму делу - просто приготовьте пасту Аматричиана у себя дома, сядьте всей семьей за стол и вспомните, какое же это счастье быть вместе. Если вы хотите помочь - опубликуйте фото вашей пасты на Elbi, а если готовы пожертвовать $1 фонду Save The Children, то нажмите кнопку "пожертвовать". Прямо сейчас в Аматриче специалисты Save The Children работают, создавая временное убежище для детей, но нужны еще средства для таких же убежищ в других пострадавших городах. Я знаю как это важно не понаслышке, подобную помощь мы с Фондом @nakedheartfoundation оказывали детям, пострадавшим от наводнения в Крымске в 2012-м году. Это очень важная и срочная работа с детьми с постравматическим синдромом, от которой зависит как ребенок переживет ужасный шок утраты дома и родных и сможет ли вернуться в нормальную жизнь. Благодарю всех, кто откликнулся и принимает участие. Если вы будете постить у себя в соцсетях, пожалуйста, ставьте хэштеги, чтобы мы знали, что вы с нами#ЕшьЗаИталию #every1counts #eatforitaly #eatforitaly

 

Аматриче (итал. Amatrice) — город в Италии, расположен в регионе Лацио, в провинции Риети.

24 августа 2016 года в окрестностях города произошло сильное землетрясение, в результате которого погибло более 200 человек, 75% городских зданий было разрушено, а уцелевшие перестали быть пригодны для жилья

От землетрясения пострадали также города Аккумоли, Аматриче, Поста и Аркуата-дель-Тронто, сказал он, добавив, что с первыми лучами солнца туда будут направлены вертолеты, чтобы оценить ущерб. Землетрясение разбудило жителей Рима. По всей центральной Италии в помещениях двигалась мебель, качались люстры.Подземные толчки магнитудой 6,1 были зафиксированы в 01:36 по Гринвичу (04:36 мск). Эпицентр располагался в 113 километрах к северо-востоку от Рима и в 48 километрах к северу от города Л’Акуила, очаг залегал на глубине 10 километров.В 2009 году в провинции Л'Акуила произошла серия землетрясений, в результате погибли около 300 человек. Тысячи зданий были повреждены.

"Просто приготовьте пасту Аматричиана у себя дома, сядьте всей семьей за стол и вспомните, какое же это счастье быть вместе"  Счастье - это всегда что-то очень простое. Рецепт пасты Аматричиана можно легко найти в сети.

фото

Фото на заставке отсюда

.

В общем, через полтора часа мы пришли на хижу Бъндерица. Хижа - хижина - по сути турбаза. Отсюда начинается куча интересных маршрутов разной сложности. Но справедливости ради надо отметить, что еще выше, с минут 30 - 40 находится хижа Вихрен и серьезные туристы идут еще оттуда. Ну на Вихрен мы не пойдем, а останемся на хиже Бъндерица. Отсюда буквально рукой подать до одной местной аттракции.

В хиже Бъндерица можно снять комнату, перекусить в местном кафе,

Вот этого туриста в красном мы упорно спрашивали на всех языках далеко ли идти до сосны. Английский он не понимает, русский тоже никак. Я уже подбирала все синонимы, сосна, дерево, большое дерево, высокое дерево... И тут он понял, о счастье! Вам к Бакушевой муре??? Да минут 10 по дороге. А потом я обратила внимание, что у него трясутся руки, явный Паркинсон, а он здесь, в горах. Молодец!

А мы опять запечатлели себя на фоне малины, заодно покрепившись ею

и пошли дальше по дорожке, буквально по асфальту.

Пройдя буквально минут 10 пришли на место с кучей народа. Внизу - стоянка для машин, кафе с обалденно пахнущим шашлыком и место для кемпинга. Меня тут посетила сразу буря чуЙств, причем противоречивых. Во-первых, ностальгия. Жутко захотелось палатку и туда, вниз, как в молодости. Отведать шашлыка и завалится спать в сосновом запахе под шум реки снизу. Во-вторых, зависть тем, кто приехал сюда на машине, а не издевался над коленями как я, причем нам же еще и назад идти, что для колен гораздо хуже. Ну победил разум, из палатки выросла, а если бы приехали на машине, не наелись бы малины и земляники, так что...

Народ тут кучковался и снизу, и сверху. Здесь же висит карта парка Пирины и объявления с какой-то важной информацией, которые могут понять только те, кто владеет болгарским. Вообще, могли бы и на английский перевести. Тем более народ там международный, были и израильтяне, говорящие по русски)

И главное, информация о Байкушевой муре. Ребята, мУре, не мурЕ)))

Итак, что же это за мУра такая. Это исполинская сосна, которой примерно 1300 лет.

Эту сосну "открыл" в 1897 году лесник Константин Байкушев, отсюда и Байкушева мура. Эта сосна считается одной из старйших сосен в мире, по последним измерениям ее "рост" 18.8 метров (хотя в Вики стоит цифра 26 метров, а водном источнике я видела и 27), а обхват - 7.24 метра.

Согласно Вики Байкушева сосна — древнейший известный экземпляр сосны Гельдрайха (называемой еще "боснийской сосной").

Растет эта мура на высоте 1930 м над уровнем моря.

Впечатляет, правда?

Ну тут можно было бы и идти назад, тем более к хиже Вихрен мы уж точно не собирались в этот раз, но мы решили немного прогуляться по округе. И наткнулись вот на такие памятники.

На стеле портрет, альпеншток и слова. Тренеру Енчо Петкову от учеников. На другой стороне памятника эпитафия, из котрой мы поняли, что Енчо Петков был видным человеком в болгарском альпинизме. Мастер спорта, покорил пики Коммунизма и Ленина, тренировал здесь, на Вихрене, здесь же и поставили ему памятник.

А еще там добавлено, что он был инструктором и тренером трех мальчиков, которые погибли на Вихрнене и тут же похоронены.

Эти трое молодцых людей погибли в один день, при исполнении служебных обязанностей.

Что там случилось в этот день, кто теперь расскажет...

И еще рядом, уже за оградкой, прямо на камне еще фото с именами. Горы ошибок не прощают...

Вот такое грустное место. Тихое..., только птицы поют.

Эдельвейсы мы не нашли, хотя они там должны были где-то расти, вместо них попадались какие-то желтые мохнатики.

Ну все, и пошли мы назад к хиже Бъндерица.

Утром отправились на «юг» в Берген, но по дороге нас ожидало еще несколько удивительных впечатлений. Казалось, что красивее мест, чем мы видели, уже и быть не может! Но эта страна чуть не за каждым поворотом дороги норовит удивить тебя то озером, то водопадом, то фьордом или ледником. Вот и здесь мы ехали сначала вдоль самого глубокого озера Норвегии – Хорниндаль  (глубина 514 метров), 

до национального парка, известного своим ледником Бриксдаль. От места парковки там ведет 6-километровый подъем (можно часть пути проехать на электромобиле-такси), но моросил дождик, было холодно, мы решили не искушать судьбу (ледники мы видели и на Кавказе). Поднявшись примерно на четверть пути, погуляли по окрестностям,

полюбовались горной речкой, одной из многих, текущих с ледника и шумящей на перекатах и порогах.

Сняли великолепный водопад, находящийся прямо напротив стоянки, где можно отдохнуть, перекусить в кафе, побродить по магазину.

Посмотрите и послушайте «голос» этого водопада, в наши жаркие дни эти воспоминания мне особенно приятны. 

Через Лердальский тоннель, прорубленный в скалах, длиной в 24,5 километров, самый длинный в Европе, мы направились дальше. (Кстати, пару слов о тоннелях Норвегии. Их много, все разные, есть подводный, есть с развязками внутри, есть с тремя гротами-стоянками для отдыха, как упомянутый Лердальский). Нам предстояло еще раз переправиться на пароме через Согнефьорд - это крупнейший фьорд в Норвегии и второй по величине в мире.

А потом уже после высадки с парома еще раз пересекли фьорд в другом месте по новому длинному красивому мосту, и направились в Берген, второй по величине город в стране (около 300 тысяч населения), основанный еще в 11 веке и бывший в течение 200 первых лет своего существования столицей Норвегии.

Как мы потом узнали, Берген - самое дождливое место в Европе (дождливее даже Шотландии или Ирландии): из каждых трех дней в двух обязательно хотя бы раз пройдет дождь. Нам повезло - мы попали хотя и в пасмурный, но "сухой" день.
Утром мы начали знакомство с городом с набережной Брюгген, являющейся главной достопримечательностью города и объектом всемирного наследия ЮНЕСКО.

Уже в середине 14 века город вошел в Ганзейский союз, особенно активно торговал с Германией, здесь на набережной находились многочисленные склады зерна из Европы, всяких товаров, норвежской рыбы, тогдашней королевы Северного моря - трески. Внутри этого квартала стоит памятник сушеной треске из дерева (местные рыбаки утверждают, что в те времена ловили рыбин такой величины), которую перед выходом в море надо поцеловать для удачной рыбалки.

Внутри квартала воссоздана (после многочисленных пожаров, особенно последнего, случившегося в 1955 году) атмосфера средневековья с узкими улочками, деревянными настилами, лестницами между домами

черепичными крышами и нишами на вторых этажах для поднятия товара.

В некоторых домах располагаются магазинчики или кафе, но для их открытия нужно пройти сложную процедуру разрешений от мэрии и суровой противопожарной инспекции.

На многих домах сохранились скульптурные изображения тех товаров, которые там продавались (для неграмотных моряков) или фигурки святых.

Побродив по дворикам и полюбовавшись набережной,

мы вышли в ее конце к бывшему королевскому замку с башней Розенкранца, носящей имя ее создателя, построенной первоначально в 13 и перестроенной в 16 веке. Это часть бывшего мощного фортификационного сооружения, одного из немногих, сохранившихся в Бергене, сложенное из грубо отесанного камня, с окнами-бойницами.

А напротив этого мрачного сооружения веселая и людная набережная бухты с многочисленными яхтами и прогулочными суденышками.

Прогулявшись по ней, мы вышли к знаменитому Рыбному рынку, где можно не только увидеть и купить любые дары моря, но и перекусить в многочисленных кафешках и ресторанчиках., заказав себе хоть "морского дьявола".

.

(Вот та, что посередине, с "антенной" на морде - это и есть рыба-дьявол, ее нужно как-то особенно готовить, говорят.) 

Мы отправились самостоятельно знакомитьмя с городом, почти все улицы которого вокруг бухты поднимаются немного вверх с разной степенью крутости.

или спускаются вниз.

Бергенский театр вдали на большой красивой площади,

"Морской памятник" известным мореплавателям и рыбакам Норвегии, начиная со средних веков, находится на одной из центральных площадей.

Интересный, соответствующий природе этих мест, со скалой, большим количеством воды и "журчания", памятник известному в Норвегии скрипачу и композитору Оле Буллу, к которому творческие люди приходят, говорят, за вдохновением.

Легкая ажурная беседка, за которой начинается парк,

памятник Эдварду Григу, с сидящей у него на голове чайкой (живой :)), на фоне Музея естественной истории,

Кстати, опциональная экскурсия в усадьбу Грига сорвалась - накануне произошел тот ужасный теракт в Ницце, отменили все увеселительные
мероприятия и концерт, который мы должны были посетить в усадьбе. Без него не было смысла ехать туда.
Есть в Бергене и свой "Писающий мальчик" (почему-то очень сердитый)

и красивое озеро с фонтаном, с видом на дома, поднимающимися на гору

и на фуникулер, куда нам не удалось попасть из-за большой очереди. (Примите это к сведению и купите билеты заранее).

Немного отдохнув тут, мы продолжили бродить по городу. Эту фотографию можно назвать "Дорога к храму". Мало того, что сама улица ведет круто вверх, так еще и лестницу надо преодолеть, чтобы подойти к лютеранской Церкви Святой Марии.

А это местный Макдональдс.( Кстати, в большинстве "макдональдсев" в Скандинавии туалеты или платные, или только для посетителей. :))

Художественный музей, который был, к сожалению, закрыт.

Просто улица и просто дома.

Нагулявшись, посидев на набережной, наевшись малины и налюбовавшись огромным круизным лайнером вдали в бухте,

мы попрощались с уютным, имеющим свое "лицо" приятным городом, настоящей жемчужиной в короне Норвежского королевства. 

Нам предстояла дорога через самую широкую часть страны на восток, в столицу, в Осло.

Сегодня, пробегая глазами новости, наткнулась на шокирующий заголовок.”Через 50 лет Израиль прекратит свое существование?” Интервью Якова Кедми Владу Богуславскому.

Заинтересовалась. В принципе, ничего особенного и нового. Тезисно: о проблемах репатриации, о религии,  об интеграции в израильское общество, об умалчивании фактов ксенофобии по отношению к репатриантам из бывшего СССР,  о пресловутом эффекте стеклянного потолка, о плавильном котле, который, в сущности, не принес ожидаемых результатов.

Яков Кедми считает, что если не отделить религию от государства, то  “через 50 лет Израиль прекратит свое существование, то есть проблема решиться в любом случае. Не по-хорошему, так по-плохому.”  Почему- то лично я не согласна с этим утверждением. Слаба в общественных науках, чтобы обоснованно доказать, на уровне интуиции.

Меня больше всего расстроила статистика. Оказывается, более 60% детей репатриантов не имеют даже полного аттестата зрелости. Как- то даже не верится, насколько я знаю, дети моих родственников, друзей и коллег довольно успешно учатся, получают высшее образование. Причем родители много вкладывают в образование детей, и личное участие, и различные кружки, и репетиторы, если необходимо. Конечно, понимаю, что мои данные однобокие, и касаются определенного круга. Грустно, если действительно так. Тем более обидно, что среди нашей алии  более 60% с высшим образованием. Яков Кедми утверждает, что самый низкий процент из всех групп населения Израиля приходится на детей репатриантов из стран СНГ, не считая бедуинов. По сравнению с тем, что могло и должно быть, и тем, что было у их родителей – это смело можно назвать катастрофой.

Я вообще - то неисправимая оптимистка, но после этой статьи задумалась. Может, смотрю на мир через розовые очки? Неужели все так плохо? Или специально нагнетается обстановка?