Интервью брала Ольга Черномыс

В жаркий день в ресторане, расположенном на крыше здания на проспекте Мира – одном из самых красивых районов Москвы, людей было немного. Я заняла стратегическую позицию за столиком в углу – чтобы видеть входящих — и приготовилась вычислять артиста Аверина, которого видела только на фотографиях. Но не сейчас, а через полчасика, потому что артисты — люди богемные, и часто опаздывают. Ровно в два в ресторан зашел высокий загорелый красавец в белой рубашке с белым шарфом – и по тому, как затрепетали и заулыбались официантки, как подняли голову немногие посетители, стало понятно, что вычислять никого не надо. Потому что Максим Аверин – это такой человек, вокруг которого неизбежно закручивается и искрит пространство. О том, как у него это получается, я и решила разузнать в преддверии его ноябрьских гастролей с моноспектаклем «Все начинается с любви. Продолжение».

Но лишь поздоровавшись, он начал тут же с воодушевлением рассказывать про свой новый проект:

— С Катей Рождественской, сын которой открыл этот ресторан, мы сейчас снимаем документальный фильм о Роберте Рождественском. Я надеюсь, что получится, что мы найдем деньги, потому что поэт удивительный, не до конца раскрытый. В девяностых его подзабыли, тогда страна перестала читать, точнее стала читать пустое, чтобы отвлечься. А сейчас снова к нему появился огромный интерес. Отчасти и я к этому имею отношение, потому что я на своих спектаклях читаю его стихи. Он такой щемящий – несмотря на наше представление о нем как об огромном, революционном, партийном поэте, который сочинил «Мы эхо…» В этом смысле он как Маяковский.

— Я читала, вы мечтаете сыграть Маяковского, это правда?

— Конечно. Его личность мне безумно интересна. Я читаю его стихи в своем спектакле. И он уникальный поэт, как он работал со словом! Некоторые произведения сейчас звучат совершенно по-другому, и с юмором у него все было прекрасно. Я сейчас читаю книгу Дмитрия Быкова о Маяковском, открываю новые грани личности. Думаю, в биографии Маяковского много натворила Лиля – так хотела его увековечить, чтобы получать авторские отчисления, что сделала его «революционным поэтом».

— Каких еще авторов вы читаете в спектакле?

— Очень многих. Это и Давид Самойлов, и, конечно, Рождественский. Высоцкий, Евтушенко, Вертинский. Сейчас я даже еще точно не могу сказать, что еще будет – ведь я сам режиссер и материала у меня огромное количество, так что я еще нащупываю то, что сложится потом.

— Максим, вы привозите продолжение того спектакля, который показывали в Израиле в прошлом году. Вы уникум. Можно ведь было бы приехать и просто встретиться со зрителями, и они бы с удовольствием пришли посмотреть на вас, задали бы вопросы, послушали бы истории со съемок, песни. А стихи это такая рискованная сегодня вещь, и не все готовы их воспринимать.

— Поэзия человеку дает воздух. Наступает момент, когда хочется остановиться и начать все по-другому. Можно было бы, конечно, отвечать на записочки, что-то почитать. Но если есть история, которая цепляет, то зритель ее принимает. У меня в спектакле нет декораций, ничего. Один артист, и это принципиальное мое решение. Сейчас в театре все возможно – 3D, 4D, все летает, парит, только человека нет. Хочется человека остановить, сесть и поговорить о том, куда он бежит, чем живет. Вот в этом мне помогает поэзия замечательных авторов. Плюс монологи, которые я сам написал.

— У вас ведь еще есть отдельная история с Пушкиным – совсем неожиданный поворот.

— Да, мне предложили читать «Метель» с музыкой Свиридова в зале Чайковского в Москве. А до того еще была «Пиковая дама» и музыка Чайковского. Я в это окунулся с радостью. Сейчас вот еще подарили книгу «Последний год Пушкина», редкое издание, там переписка необычайно интересная.

— Что вообще вам нравится читать?

— Как артисту мне очень интересны биографии. Это моя природа, я изучаю личности людей. Да и вообще я читаю сразу несколько вещей, повсюду таскаю за собой чемодан книг. Иногда захожу в кабинет, смотрю на полки и говорю себе – когда-нибудь я все это прочту!

— Если говорить о личностях, кого хотелось бы сыграть, с кем чувствуете родство?

— Десять лет назад, когда я был молодой и в другой форме, я увидел передачу про замечательного артиста балета Александра Годунова. И в конце фильма была такая фраза: в прошлом у него было блестящее будущее. Меня просто не стало в эту секунду! Так это потрясло. И вот я подумал – какая интересная судьба у него, как бы его сыграть. Я обращался к продюсерам с этой идеей. Конечно, я был тогда молодой, худой, с волосами и тогда мог бы сыграть. А сейчас — уже не выйдет.

Был у меня период, когда я удивлялся, почему такого гениального писателя как Салтыков-Щедрин не экранизируют. Там же про сегодняшнюю жизнь все.

— Максим, такой фильм запретят сразу, там же каждая фраза экстремизм на тему сегодняшней России.

— Слава богу, значит, есть возможность зрителя заставить думать. Заметьте, сколько в кино, на телевидении примитива. Я иногда слышу от партнеров: « Да что тут играть, слов ведь нет». Ну и как мне с ними работать? Чарли Чаплин так и не сказал в кинематографе ни слова, а оторваться от «Огней большого города» невозможно. К тому же, я считаю, что для драматического артиста важна пластика. Заставь человека увидеть твой внутренний танец, он от тебя не оторвется. А если просто говорить какие-то слова, это же получается ужас – про такую жизнь, которую ни я, ни зрители не видели.

— Скажите, почему так? В России великолепная театральная школа, такой конкурс в институты, учатся они как сумасшедшие по 11 часов в день. А потом смотришь телесериалы или комедии – и становится неловко за их беспомощность.

— — Потому что окончить институт — еще не научиться профессии. Когда я закончил театральный институт двадцать лет назад, я считал – ну все, сейчас все с ума сойдут, я появился. А этого не произошло. Институт дает мощнейшую азбуку – но это еще не значит, что ты все можешь. Потом ты приходишь в театр, где уже не двадцать человек и ты не талантливый любимчик. Там 150 артистов, каждый из которых имеет право на успех. И тебя «бьют». В этом смысле я считаю систему «рэпэртуарного» театра уже изжившей себя. Не может артист ждать пять лет следующей роли. Артисту нужен ежедневный тренинг, а это значит — выход на сцену.

Я преподаю молодым артистам, и всегда говорю им: артист не должен сидеть и ждать. Чтобы не растерять самое важное, надо работать. Появилась минута – посмотри хорошее кино, почитай книгу. А упереться в стакан очень легко, и он примет тебя мгновенно. На моих глазах были талантливейшие люди, которые окружали себя теми, кто постоянно говорил: «Какой ты талантливый, ты гений, гений». Это же слушать невозможно! Когда меня начинают хвалить, я в кармане всегда держу фигу. Серьезно. Мне кажется — а вдруг это исчезнет? Где тогда будут все эти люди, которые сейчас говорят о таланте? Так что талант надо постоянно развивать.

— Кстати, о шансе на успех. Правильно ли я понимаю вашу историю: после института вы довольно долго работали в театре «Сатирикон». И там к вам не сразу, но пришел успех в постановке «Макбет». Вас узнала московская театральная публика. И только когда вы сыграли на телевидении в сериале, узнала и полюбила вся страна, от домохозяек до кинокритиков. Но известно при этом, что успех не случается только потому, что тебя показали по телевидению.

— Я перевернул отношение к сериалу. А театр вообще искусство элитарное, которое не всем подходит. Это все-таки условный мир. Кто-то не понимает этих предлагаемых правил игры, а другой, наоборот, идет туда, минуя противоестественность какую-то — потому, что ему это нужно как воздух. И меня театр воспитывает как актера. А кино – искусство интимное, искусство ожидания. Многие артисты не могут сниматься в кино, потому что надо ждать, ждать — а потом вдруг выдать нужную эмоцию.

— Честно — не понимаю, как это возможно.

— А я без этого не могу. Вот позавчера мы снимали целый день, все очень тяжело, жара эта адская, мы все мокрые. И вот уже последний час работы, все уставшие – выставляют свет, вымеряют фокус, грим, костюм — нет, еще давайте, другую точку попробуем. Проходит время. А я сел, смотрю, и оторваться не могу от этих людей, которые обожают свою профессию, уважают свой труд, стараются сделать все как следует.

— Ваш герой Глухарев стал народным персонажем. Он такой свой, будто сосед по дому.

— Да, эта история всех зацепила тем, что в ней герой сохранил жизненные ценности. Он не ворует, у него есть честь и достоинство. На экран вернулся нормальный человек — любящий муж, хороший отец. Людям это оказалось нужно. Знаете, в одной из серий в кадре высветился номер телефона моего героя. А на самом деле это был номер режиссера. И начались звонки. Звонили казачьи станицы, дети, школьники, женщины. Однажды на автоответчике осталось сообщение от мужчины: «Вот я живу далеко, здесь так плохо, работы нет, жена измучена. Все такая тоска. Прихожу домой, включаю телевизор, а там ты. И я ж понимаю вроде, что ты артист и что у тебя роль там, а я с тобой разговариваю. И ты мне вроде отвечаешь…» Я обожаю эту историю.

— У вас есть очень серьезные роли, классика, в том числе в театре. Как вы все это в себе соединяете: и телешоу, и сериалы, и Шекспира на сцене? Еще поете, насколько я знаю…

— Считайте, что я — разнорабочий. В «Глухаре», поверьте, есть шекспировские страсти. Я еще пишу статьи в журналах и книгу. Потому что мне это интересно. Мне жалко, что в сутках только 24 часа. Что касается песен — мне всегда нравилось, когда драматические артисты исполняют песни. Великие артисты работали в этом «легком» жанре: Андрей Миронов, Марк Бернес, Людмила Гурченко. Упирать на то, что я «драматический артист, играю только серьезные роли» — скучно. А вот сделать так, чтобы в «легоньком» жанре у тебя получилось, гораздо интересней. Потом, я стараюсь использовать все возможности.

— Вы, как я вижу, абсолютный фанат профессии. Это у вас с «киношного» детства?

— Конечно. Родители познакомились на «Мосфильме», папа был художником-постановщиком многих фильмов и спектаклей. Не было достатка, чтобы меня куда-то отправлять, так что я всегда был там, где родители. На съемках, в театре, в девять лет уже играл на сцене. Родители приводили детей на киностудию, и мы были предоставлены сами себе – бегали смотреть, как снимают «Мэри Поппинс, до свидания», «Чучело». Понимаете, мне ничего не оставалось, кроме как полюбить все это. Я никогда ничем не увлекался, ничего не собирал – в этом смысле я скучнейший человек. Спорт мне открылся совсем недавно, когда стало нужно держать форму.

— Это сложно?

— После сорока она уже сама не держится. Стал бегать, отказался от мяса, потому что оно отнимает у меня много энергии и на съемках, и на сцене. Трудно, потому что бесконечные поездки по городам, где поел, где не поел, режим нездоровый. Перед спектаклем есть нельзя, потому что не взлетишь, а должно быть состояние легкости.

— Есть спектакли? Ведь вы ушли из театра «Сатирикон?

— Сейчас я играю в «Отелло», и надеюсь, что в следующем сезоне будет постановка в одном из театров. Это очень сложная работа – музыкальный, пластический спектакль «Трехгрошовая опера». Больше пока про него не хочу рассказывать.

— Вы суеверный?

— Нет. На упавшую пьесу не сажусь, потому что считаю, чему быть – того не миновать. Успех нельзя прогнозировать. Если ты его достоин, он тебя найдет. Иногда думаешь – какая роль, сейчас я ее сделаю, это будет бомба! А она проходит никак. А другая – всего 14 минут экранного существования — вдруг выстреливает. Сам фильм не помнят, а роль помнят. Поэтому я всегда оставляю что-то провидению. Думаю, боженька смотрит сверху и говорит: «Кажется, этот парень достоин, чтобы ему было хорошо. Пускай будет!»

— Есть ли у вас свои отношения с Израилем, как в нем отдыхается, выступается?

— Израиль — удивительное место. Я очень свободно там себя чувствую. Знаете, я не очень религиозный человек. Когда захожу в церковь в Москве, всегда чувствую себя грешным, виноватым. А приезжаю в Иерусалим – и мне хорошо. Так что каждый раз еду туда побродить. Да и вся страна безумно интересная, я облазил ее всю. Уже полюбив, узнал историю – ведь буквально за каждое дерево заплачено человеческой жизнью! Никогда не забуду момент в документальной хронике: когда парни прошли, наконец, к Стене Плача, и в рации у одного из них раздается голос: «Молись, сынок!» Он отвечает: «Я не знаю молитвы». И тогда тот по рации учит его молитве. Это меня потрясло. Потом я прочитал замечательную книгу «Исход» и стал понимать гораздо больше.

Много раз я приезжал в Израиль с «Сатириконом». А потом, когда у меня появился свой спектакль, я долго мечтал приехать с ним. В прошлом году это состоялось, гастроли прошли прекрасно, и тут же мы решили приехать с новой программой. У меня есть примета – в каждый свой день рождения, 26 ноября, я должен выйти на сцену, причем в новом городе. В этом году это будет один из городов Израиля. Что такое день рождения? Это как Новый год – как встретишь его, так и проведешь. Для меня работа — двигатель жизни, так что я хочу провести следующий год в работе.

Линк на видео:
https://www.youtube.com/watch?v=XNeLLsq0FyQ

Выступления Максима Аверина пройдут в Израиле с 24 по 28 ноября 2016 года.

Официальный сайт Максима Аверина: http://www.maximaverin.ru/

Организатор спектаклей Максима Аверина в Израиле – Марат Лис и компания «Cruise International»http://www.cruiseinter.com/. Продажа билетов на сайте www.gastroli.co.il

Максим Аверин. «Всё начинается с любви. Продолжение…»

Ашкелон, 23 ноября, среда, Центр Конгрессов, 20:00

Беэр-Шева, 24 ноября, четверг, Гейхал ха-Тарбут, 20:00

Ашдод, 25 ноября, пятница, зал «Дюна-юд», 20:00

Кирьят-Моцкин, 26 ноября, суббота, Гейхал ха-Тетрон, 20:00

Тель-Авив, 28 ноября, понедельник, Театр Гешер — зал «Нога», Тель-Авив, 20:00

Кто-нибудь, когда-нибудь имел дело с зеркальными стеклами? Какие они бывают? Есть ли такие, которые несмотря на свою зеркальность лишь слегка ослабляют свет в помещении?

Буду очень признателен

Первое сентября. Конечно, помню себя с гладиолусами, помню, что именно в этот день влюбился с первого взгляда. Вот, вспоминаю сейчас, и уже в памяти школьный двор,1964 год, мама волнуется, огромные банты закрывают выступающего диретора школы. Ну и пусть, я смотрю на свою первую любовь... 
Вот, подумал-подумал, и решил о другом написать. Буду рад, если поговорим мы о воспитании. Ничего важнее этого нет. 

В 1999 году приехал я в Питер на премьеру моего фильма «Точка в сердце». Потянуло меня в Колпино, там все-таки приличный кусок жизни прошел. Приехал, дом на Павловской узнал сразу, но никакой ностальгии не испытал. На втором этаже, там, где мы жили, торчали в горшке засохшие цветы. Дверь подъезда оказалась железной, под кодом, не войти.
Подумал – не судьба, ну и не надо.
И тут слышу крик – Сеня!
Поворачиваюсь, Полина Борисовна.
– Полина Борисовна! – обнимаю ее… и ностальгия возвращается.
Наша соседка, одинокая учительница, которая в нас сразу почувствовала своих, только мы въехали в этот дом, очень состарившаяся Полина Борисовна, вытирала слезу, не отпускала меня, и так голову прижала к моему плечу, прямо, как с фронта встречала. Мы не виделись 9 лет.

И вот, сидим мы у нее в коммуналке, на стенах вместо обоев выпускные фотографии классов, и мы говорим, и говорим…
И выясняется, что она уже 5 лет на пенсии, что живет воспоминаниями, потому что действительностью жить не хочется. Что приходят ученики иногда, но очень иногда. Что дочь ее уехала в Москву с мужем и не звонит…
– Потому что не было у меня на нее времени совсем, – говорит Полина Борисовна, – все время в школе, в школе… пропустила дочку.
– А что, Паша, – спрашиваю?
– Какой Паша? – отвечает, и вдруг смотрит куда-то в сторону.
– Ну, ваш этот, вундеркинд, эта ваша гордость, который у вас тут с утра до вечера пропадал, вы ему еще котлеты делали такие вкусные, мне иногда перепадало…
– Ах, Паша?..
– Да, Паша, я его еще по вашей просьбе на съемки брал, что с ним?
– Он в порядке.
– Вы говорили, что он-то точно прославит школу и вас, потому что он - талант.
– У меня к чаю есть сушки, ты, наверное, давно сушки не ел…
– Вы еще в пример его перед всем классом ставили, хотели, чтобы все такими были… Это он мне сам рассказывал.
– Он талант, да, – говорит Полина Борисовна и вдруг опускает глаза. – Но я не хочу о нем говорить, Сеня.
– Ну не хотите, поменяем тему, – я уже волнуюсь, вижу, не тот вопрос задал…
– Он банк открыл.
– Ах, вот как!
– Да, он банк открыл большой и очень процветал.

– Все-таки прославился, как вы и предполагали…
– И я тоже в его банк деньги положила. Он мне сказал: «Не волнуйтесь, Полина Борисовна, вы же мне как мама». И так лежали они… и я не волновалась… все мои деньги.
– Так-так, – я уже начал понимать что-то…
– Только три месяца назад банк сгорел, – говорит Полина Борисовна. - Обанкротился.
– Деньги вернул? – спросил я и, наверно, слишком резко спросил.
– Нет, – тихо ответила.
– Но вернет? – спрашиваю.
– Не знаю.
– А он что говорит?
– Он говорит, что все деньги сгорели.
– Все?
– Все, до копейки.
– Вы давно с ним говорили?
– Неделю назад, мне как раз пенсию задержали…
– У вас есть его телефон?
– Не надо, Сеня, это все равно ничего не даст.
– Дайте мне его телефон, пожалуйста, я просто с ним поговорю…
– Он мне все объяснил…
– Я хочу с ним поговорить, Полина Борисовна, не волнуйтесь, все будет пристойно.
– Нет, Сеня, ну о чем мы говорим?!.. Мы может быть, с тобой в последний раз встречаемся, а о чем говорим?!
– Я вас очень прошу, Полина Борисовна, дайте мне его телефон… Ну, что я ему сделаю, я ведь израильский гражданин, я для него не угроза…
Она встала, взяла с полки надорванную телефонную книгу и показала мне телефон.
Я сказал: «Он со мной говорить не будет, попросите вы его к телефону».
Она позвонила. Ответила секретарша. Тут же соединила с Павлом Константиновичем.
– Скажите, что просите вас принять, – шепнул я.
Она сказала.
И Паша на удивление быстро согласился. Даже спросил ее о здоровье…
Она положила трубку и сказала с надеждой: «Мне кажется, Сеня, он хороший человек. Он так со мной сейчас говорил, что мне кажется, что он мне деньги вернет…»
Назавтра в 11-00 мы были у стеклянных дверей зеркального здания. По вывеске, это уже не был банк, это было финансовое управление…
Поднялись на восьмой этаж, прошли по стеклянным полам, я впервые такое видел – под стеклом плавали рыбки… Перед нами открыли двери, нас усадили, угостили, не заставили ждать.
Он появился.
Он полысел, но взгляд был такой же, по-детски открытый. Он даже обнял и Полину Борисовну и меня. Сказал мне: «Я очень рад, что вы приехали, Семен Матвеевич». Потом сел и произнес очень тепло: «Слушаю вас внимательно».
Я сказал сразу: «Здесь какое-то недоразумение, Паша».
Клянусь вам, я был уверен, что, выслушав меня, он ответит: «Конечно же, меня не правильно поняли, я верну все деньги…» (Вернее, мне так хотелось, чтобы он это ответил!) Но после моего пояснения, он сказал
– Банк обанкротился. Такое бывает.
– Но деньги ты вернешь? – спрашиваю.
– Ну как же я их верну? – говорит. – Полина Борисовна, дорогая моя, я же вам все объяснил…
И вдруг, Полина Борисовна встает и говорит
– Извини, Паша, – и столько смущения в голосе. – Это Сеня приехал, он подумал… мы пойдем…
Откуда это в нас, ну, откуда?! Это я уже сейчас по ходу написания истории разогреваюсь. Ну, откуда, эта покорность перед вот таким, откровенным, не прикрытым бандитизмом… Откуда?! Я увидел ее, испуганную, одинокую, такую беззащитную перед всем этим. И я сказал ей: «На секундочку, Полина Борисовна», и так потихоньку вывел ее из комнаты.
Повернулся к Паше, а он смотрит на меня, словно не понимает, в чем дело.
Я ему говорю
– Она же тебе все свои сбережения отдала.
Он мне:
– Банк сегодня, – это очень рискованное дело.
Я ему:
– Ты знаешь, какая у нее пенсия?
– Увы-увы, – говорит.
– Ты же настоящий бандит, – говорю.
– Не советую, – говорит, – у меня охрана не любит евреев.
– Отдай ей деньги.
– Не могу.
– Отдай, что тебе эти ее деньги. У вас тут рыбы под полами плавают, - сказал я, и вдруг у меня мелькнула мысль, я понял, как с ним надо говорить
– Дай по черному, - говорю
– Нельзя.
– Никто не узнает.
– Узнают.
– Но она же - с голода умрет.
– Меня бесполезно брать на жалость…
– Паша, ты что, с ума сошел, ты же для нее, как сын был! Ты же у нее с утра до вечера котлеты ел! Такого не может быть, Паша…
Я действительно не понимал, клянусь, у меня не вмещалось ни в башке, ни в сердце, что он, Паша, может так отнестись к Полине Борисовне. И ведь все было не логично. Он же денежный мешок, это видно сразу, что ему стоит отдать деньги, это ведь копейки для него! Но он был несгибаем. Смотрел на меня с такой очень мягкой ухмылкой и хлопал глазами.
Я развел руками.
- Ты подонок, Паша, - сказал я.
Тогда он встал и вежливо ответил
– Наш разговор закончен, Семен Матвеевич, вы можете возвращаться в свой Израиль. Давно хотел вам сказать, что ваше отношение к арабским гражданам просто возмутительно. Вы пытаетесь взывать к совести, а сами?!.. Всего вам хорошего!
Я вышел из здания. Понимая, что все было зря. Выпрямился, боялся, что меня таким, увидит Полина Борисовна.
Но она ждала меня через дорогу, на скамейке, у автобусной остановки. И на счастье, не смотрела в мою сторону, а так задумчиво разглядывала свои руки. Было все, как в кино, было ветрено, пустынно, скрипели деревья, и летела над асфальтом пыль и всякий мусор.

Полина Борисовна казалась мне еще более одинокой. Я подошел, улыбнулся ей. Она меня ни о чем не спрашивала.  И я ничего не говорил.

Вечером друзья собирались в доме кино, я не пошел, позвонил, что не могу прийти, они страшно удивились. Но я ведь уезжал назавтра, не мог оставить Полину Борисовну одну в этот вечер. И мы очень хорошо поговорили!
Я рассказал ей, что занимаюсь каббалой. Сказал, что вот именно этим каббала и занимается, – строит отношения между людьми. Учит подниматься над эго. Чтобы оставались Людьми в любых обстоятельствах. Она слушала меня внимательно. Я рассказал ей о своих друзьях, о том, что счастлив. Она очень радовалась.
Вспомнили былые денечки. Я принес шоколадный ликер, знал, она любит. Выпили чуть. А потом она говорит
– Не так мне надо было жить, Сеня.
Я сказал, - Давайте о прошлом не говорить, Полина Борисовна, все, что было, было правильно.
– Нет, неправильно, - отвечает, - Ведь я помню, как разминала им мозги, чтобы были уверенны в себе, чтобы в любой вуз могли пройти. И действительно, о них всегда говорили: «Это ученики Полины Борисовны, они все образованные…» Но это неправильно, Сеня. – Она говорила тихо, но очень внятно. – Это неправильно. Потому что всё должно ложиться на доброе сердце, а не на развитые мозги, ты понимаешь. И это не потому, что он со мной так, я не о себе, Сеня
– Понимаю, – сказал я, – очень хорошо вас понимаю.
– А я не думала так. И сама ими гордилась, и собой тоже гордилась, чего скрывать… Математиков растила. Вот они и выросли… математиками.
Полина Борисовна замолчала, потом сказала
– У него ведь, Сеня, сердце каменное.
И добавила, - Их ведь, Сеня, миллионы таких!.. И это мы их такими вырастили.

Что я ей мог сказать?! Что полностью с ней согласен?! Что это тоже главный постулат каббалы, - прежде всего, - воспитание Человека, а уж потом вкладывай в него все, что хочешь. Но в Человека! Понимающего, что мы все взаимосвязаны, что мы не можем быть волками друг к другу… Понимающего, что именно Любовь правит миром, но не любовь к себе.
Я кивал головой, слушал, и молчал. Не хотел подливать масла в огонь. Подливал ликера.

В этот вечер Полина Борисовна была грустна. Не удалось мне вывести ее из этого состояния, как не старался. Для нее это был, словно вечер судного дня. Я понимал, что она должна выговориться.

Потом пошли прогуляться…
Когда выходили, я ненароком оставил на столе 500 долларов, то, что у меня было… Знал, что она не возьмет, если открыто предложить, решил ее обмануть…

Назавтра я улетал. Уже проходил контроль, как вдруг появилась она. Подбежала ко мне, обняла и вернула деньги.
Сказала: «Этого не делай больше, мой дорогой Сеня. И Нине передай мой самый теплый привет. Живите там с миром».
Мы поцеловались, и я начал уходить.

Мы потом несколько раз говорили по телефону. Я даже, по ее просьбе, переслал ей три книги по каббале. Ей очень понравилось «Постижение Высших миров». Просил моих друзей в Питере помогать ей во всем. Они мне честно отзванивали и сообщали, что от денег она категорически отказывается. Максимум на что соглашалась, чтобы завозили ей продукты. Но деньги отдавала сразу.

Где-то через два года, ее дом расселили. Какой-то очередной «математик», сделал из этого дома офис. Правда, в обмен, она получила отдельную квартирку, была довольна.

Да, самое интересное, она мне сказала, что Паша через неделю вернул ей деньги.
Сегодня я думаю, что она сказала это, чтобы меня успокоить.

Но выяснить это уже не у кого.

Я уже сказала, что каждый раз составляя план я стараюсь чередовать выезды длинные и короткие. Вчера мы никуда не выезжали практически, в лес на фуникулере, до него пешком, в римские бани - всего-то километров семь ехать. Так что сегодня мы поехали в Рильский монастырь. По карте ехать полтора часа, в реале - гораздо дольше из-за ремонта дорог. Ремонтируют одну полосу и машины пропускают в обеих направлениях по очереди, но мы были к этому готовы (портье предупредил), так что ехали спокойненько, по зеленой дороге, в окружении гор, леса, речки... Долго, но оно того стоило. Монастырь с эффектом ВАУ!

Рильский монастырь это один из символов Болгарии и предпочитаемый туристический объект. Он построен в дебрях лесов гор Рила между реками Рилска и Друшлявица, на высоте 1147 м над у.м. От Софии до обители почти 120 км, от Благоевграда - 41 км.

Стоит монастырь в окружении зеленых гор.

Через Дупницкие ворота

Мы попадаем в монастырский дворик,

видим церковь Рождества (1834-1837) с изящными портиками и колонадами перед собой и тут восклицаем "Вау!" (смотри первое фото))) )Эта церковь - один из шедевров церковного зодчества эпохи Национального возрождения. Снаружи она декорирована чередующимися контрастными полосами красных изразцов и кремового камня, а внутри расписана чудными фресками 40-х годов девятнадцатого века с изображениями сюжетов Ветхого Завета кисти Захарии Зографа. Таких фресок 1200!

Понятно, что все фрески на библейские мотивы. Причем на все логично. Если сверху, на сводах - божество, апостолы, ну или не кто там еще..., то снизу - фрески, изображающие наказание преступников - блудниц, клятвопреступников, предателей, лжесвидетелей и так далее...

На южной стене изображено посмертное следование души по мытарствам в сопровождении Ангела-хранителя. Каждый фрагмент фрески изображает одно из мытарств, где отвратительного вида бесы выдвигают человеческой душе обвинение в каком-либо грехе или пороке, а Ангел-хранитель предъявляет противоположную этому пороку добродетель, тем самым освобождая душу от обвинения.

Рассматривание этих фресок весьма поучительно.

Некоторые прямо очень актуальны. Вот например верхняя фреска слева. Мытарство четвертое - объедения и пьянства, где бесы предлагают душе яства и напитки, но она смотрит на них спокойно и даже с улыбкой, вероятно, не будучи подвержена страсти чревоугодия. Ну или снизу справа - Мытарство десятое - зависти. Здесь Ангел даже поражает беса копьем, потому что душа никогда не завидовала и не может быть уличена в этом пороке.

Обо всех мытарствах на этих фресках можно найти вот тут. Честно скажу, искать слово "мытарства" в Вики, начала еще в монастыре.

В самой церкви снимать нельзя, но там тоже много фресок и резьбы по дереву.

К церкви Рождества Богородицы притулилась башня башня (1335 год). Башня названа в честь местного феодала Хрелю Драговола; после землетрясения в 1335 он дал деньги на восстановление монастыря.

Высота 24 метра и на башню можно подняться, заплатив небольшую сумму парнишке, который что-то вязал.

Здесь тоже были когда-то фрески...

Фресок нет, одни картины вместо них, зато какой вид из окон!

Основана была Рильская святая обитель в первой половине Х в. История ее непосредственно связана с первым болгарским отшельником Св. Иоанном Рильским, оставшимся в этих местах, предавшись посту и молитве. Первоначально монастырь находился близ пещеры, которую святой избрал своей обителью. После кончины в 946 г. тленные останки этого монаха были похоронены рядом с пещерой, где он находил уединение. По приказу царя Петра (правил в 927-969 гг.) мощи Рильского чудотворца были перенесены в Средец (София) и тогда, вероятно, он был канонизирован в лик святых. Мощи были возвращены в Рильскую святую обитель в 1469 г.

Монастырский комплекс просто огромный. Здесь и кельи для монахов, и гостиница для паломников, музеи, книжные и сувенирные лавки, даже свои почта, пожарная охрана, пекарня и куча всего...

А какие тут интересные водостоки!

Последний взгляд на церковь - терем.

И на выход. Здесь тоже расписаны своды.

И коваанная дверь как в крепости.

Можно бы было и уезжать, но мы решили объехать монастырь, посмотреть на нее со стороны Самоковских ворот.

В общем, резюме, будучи в Болгарии не проезжайте мимо, а еще лучше, специально заезжайте.

 "Я не еврей" - говорит Марюс  Ивашкявичус и продолжает "Так я хотел бы внятно ответить всем тем, кто последние три месяца осторожно об этом расспрашивал моих друзей и близких. Категорически не еврей, то есть, нет во мне ни капли еврейской крови"
Марюс  Ивашкявичус - литовский драматург,по пьесе которого (первой,написанной по-русски) в театре им. Маяковского был поставлен спектакль "Русский роман", который мы,израильтяне, увидели  в рамках прошедшего XI Международного фестиваля Гешер.  28-го августа закончились гастроли Маяковки, а 29-го в маленьком литовском городке Молетай прошло поминальное шествие по убитым там 75 лет назад евреям.  

Ниже я привожу пространные цитаты из пронзительных статей Марюса  Ивашкявичуса и репортаж о шествии. Надеюсь, у вас хватит терпения прочитать все статьи полностью. Мне, чьи предки по материнской линии лежат в безымянной могиле Минского гетто, все это очень близко. Когда я была на премьере "Русского романа" , то в перерыве отыскала Марюса  Ивашкявичуса и, пожав ему руку, поблагодарила за человечность и гражданское мужество. 

 "Я не еврей" - говорит Марюс  Ивашкявичус . - " Я - из Молетай. Это – городок невероятной красоты с тремя внутренними озёрами и ещё тремя сотнями окрестных; да что тут говорить – все знают Молетай, литовский дачный рай. Во время войны, точнее в один летний день 1941 года здесь были расстреляны две тысячи евреев. Иначе говоря, восемьдесят процентов населения. Более чем две трети жителей местечка исчезли за несколько часов и были зарыты в общей яме. Руководили убийством немецкие нацисты. Стреляли местные литовцы. Таковые сухие факты и цифры."

Я знал, что здесь были местные евреи, потому что в Молетай осталось их старое кладбище, сохранились их давние „красные стены“ – длинная, старейшая городская постройка из слепившихся лавочек, своеобразный торговый центр ушедших времён. Я знал, что сколько-то было убито, наверное, это те – ярые сталинцы, думал я. А куда девались другие? Нет, я такого вопроса, похоже, вообще себе не задавал. Уехали, эмигрировали в свой Израиль. Была война, люди спасались, бежали, кто куда мог... И вдруг ... осознание, что никуда они не уехали, не сбежали, а были уложены в яму вот тут и застрелены, а на них были положены другие, живые, и тоже застрелены, и снова другие – дети и женщины на трупы своих только что убитых отцов, мужей, стариков... И не „сколько-то“, а несколько тысяч, две трети моего города исчезло за один день, самый кровавый день в молетской истории – 29 августа 1941-го. И яма – она там до сих пор. И они там лежат с того дня, уже семьдесят пять лет. Лежат безнадежно, без подлинной, искренней памяти, ибо те, кто должен был помнить о них, их продолжить, – лежит вместе с ними. Они не просто умерли или погибли, их история была прервана, она кончилась. Они просто исчезли...

...Я не еврей, но я человек, чей дядя, мамин старший брат, умер на русском севере, не выдержав условий ссылки. Умер младенцем, едва дожив до года, там и остался лежать. Поэтому для меня так важно, когда сегодня литовские молодёжные экспедиции едут в Сибирь ухаживать за брошенными могилами наших безвинно сгинувших. Но это бы обрело ещё больший смысл и вес, если бы мы так же чтили евреев, лежащих у нас возле дома. Не надо заставлять наших павших сражаться между собой, только лишь потому, что они погибли от разных идеологий, от двух смертоносных тоталитарных режимов, которые поначалу сообща разделывали мир, а затем вцепились друг в друга. В обоих случаях это было чудовищное избиение безвинных и безоружных людей, абсолютное зло, неважно, красное или коричневое.
Я не еврей, но меня трясёт, когда и сейчас слышу от кого-нибудь: „людей так просто не убивают, видно, было за что“...
....Не желаю с такими спорить, не хочу ничего им доказывать, знаю, что их немного, что их всё меньше. Большинство просто мало информировано и потому равнодушно, оно свято верит, что избиение евреев в Литве – проблема, раздутая самими евреями. Ведь шла война и она убивала всех, одинаково – русских, литовцев, поляков, немцев... Нет, не одинаково. Очень не одинаково, если вспомнить цифры. И способ убийства, – не одинаково. Наши евреи были просто истреблены. Зверски. Все без разбора. Выжили только те, кто осмелился и додумался бросить тут всё и бежать. И ещё те „счастливцы“, которых советы раскулачили и сослали в Сибирь. То, что для литовцев было самой большой трагедией, для этих литовских евреев стало спасением. Не для всех. 29 августа в Молетай приедет старая еврейка, чья семья перед самой войной была выслана „из сказочных Малят“ (это её выражение). Её отец умер в лагере под Красноярском. Остальная семья выжила и после смерти Сталина вернулась. Но „сказочных Малят“ не нашла, только яму, куда они рухнули.
Это я рассказываю прежде всего тем своим землякам, которые говорят: „Шествие – хорошо, пускай себе шествуют, но мы тут при чём?“ Они, слышь, евреи, а мы – литовцы, и тут не наша могила, не наши жертвы, не наше дело. И это так больно констрастирует с письмами от людей из Германии, Польши, России, Латвии, ничего общего не имеющих ни с Молетай, ни с Литвой вообще, когда они пишут: „Не знаю, не могу выразить, зачем это мне, но 29 августа буду в Молетай“. Будут в этом скорбном пути не только они, не только те пятьдесят потомков молетских евреев со всего мира – будет много иностранных журналистов, много камер, один израильский телеканал будет показывать шествие напрямую.
Теперь только вопрос, сколько там будет нас, которым не надо издалека лететь, пересекать границы, достаточно проехать несколько десятков километров или просто выйти из дома. Это будущее событие местного значения неожиданно выросло в глазах всего мира, и я ещё не до конца понимаю, что, почему их так „зацепило“. Видимо, в таких шествиях есть что-то общечеловеческое, универсально волнующее, как когда-то на Балтийском пути, может быть, они стремятся увидеть тут символический поход всей Литвы, наше пробуждение от этого затянувшегося кошмара и почесть согражданам, уложенным в общие ямы, избороздившие всю страну. Сколько разума и таланта закопано там, сколько людей, чьи дети и внуки сегодня вместе с нами творили бы новую Литву.
 

Нынешний мир буквально оглох от известности литваков, одарённости их потомков. Тех, которым улыбнулась удача, то есть, которым здесь не везло и они эмигрировали перед войной. Боб Дилан, стучащий в ворота рая – „knock, knock, knocking on heaven‘s door“; Филип Гласс, композитор, чья музыка сегодня звучит чуть не в каждом третьем голливудском фильме; Скарлетт Йоханссон, в которую тайно влюблена, наверное, половина мужчин Литвы; режиссёр Мишель Хазанавичюс, своим „Артистом“ недавно добывший важнейшего Оскара; Саша Барон Коэн – знаменитый Борат; Харрисон Форд; Пинк; Сэлинджер – да, тот самый, подаривший миру роман „Над пропастью во ржи“, ставший настольной книгой для миллионов бунтующих подростков. И это лишь современные художники, чьих имён просто нельзя не знать. А сколько ещё видных политиков, экономистов, премьеров Израиля и мэров Нью-Йорка – они все из той малой части литваков, которым повезло вырваться, поэтому можно только вообразить, какой громадный нераскрывшийся потенциал таланта и интеллекта остался лежать в нашей земле. Леонард Коэн – он тоже отсюда. Вы наверняка слышали его печальную любовную балладу „Dance me to the end of love“, возможно, даже танцевали под эту песню. Если нет – послушайте. Оказывается, она о наших евреях из Эйшишкес, уже запертых и ждущих, когда их выведут на расстрел:

„Dance me to your beauty, – веди меня танцем в твою красоту,
Когда играет горящая скрипка,
Закружи меня над всем этим страхом,
Пока я себя не почувствую защищённым.
Подними меня, как поднимаешь ветку сирени,
Будь мне голубкой, что меня возвратит домой...
Унеси меня к нашим детям, которые просят нас о рождении“.

...чрезвычайно важно, чтобы вы там были. 29 августа, в 16 часов. Я не еврей, я литовец и знаю, что мы это можем – показать свою силу и единение. Признаться в своих ошибках и даже в преступлениях – это проявление именно силы, а не слабости. Поэтому иногда надо побыть там, где невесело. Не знаю, быть может, я снова наивен, но почему-то верю, что наше поколение может покончить с этим кошмаром, не перекладывая его на своих детей, которых пока ещё это мало волнует, но они вырастут и оттуда посмотрят на нас, в изумлении спрашивая: почему вы не сделали этого? Двадцать пять лет живя в независимой стране, на свободе и без войны – как так случилось, что вы не нашли в себе силы примириться со своим прошлым, со своими евреями?

полностью

"Давайте пройдем этот путь – это нелегко, но и не невыносимо тяжело. Это возможно. Особенно, если нас будет много. Тогда в Молетай. 29 августа. 16 часов. Пойдем к тем, кто нас там ждал три четверти века. Я верю, что, умирая, они все же знали: этот день настанет, и Литва повернется к ним. И тогда они вернутся к ней. Поскольку Литва была их домом. Единственным домом, другого не было", – приглашал несколько недель назад на Марш Ивашкявичюс.

И вот 29-е августа наступило и даже прошло. И вы можете прочитать репортаж об этом шествии

 29 августа, несомненно, войдет в историю Литвы – в Молетай прошел Марш памяти жертв Холокоста. Собравшиеся в Молетай жители Литвы показали, что трагедия евреев - это не "их", а наша общая трагедия.
Марш памяти жертв Холокоста прошел от центра города до места массового убийства евреев на окраине, где будет открыт памятник погибшим. В период нацистской оккупации, 29 августа 1941 года в Молетай было убито больше 2000 евреев (700 взрослых и 1469 детей). Тогда это была почти треть населения городка. Во время Второй мировой войны нацисты в Литве, зачастую при помощи местных литовцев-пособников истребили 90% всех евреев Литвы, которых до войны было примерно 208 000. Почти 900 литовцев признаны праведниками среди народов мира за то, что во время войны спасали евреев, рискуя своей жизнью.

У еврея, потерявшего 100 родственников, есть просьба к Литве
Организатор Марша пианист Л.Каплан сказал, что к этому дню он готовился 1,5 года. Он ответил на вопросы многих жителей Молетай о том, зачем сюда приезжают евреи и чего хотят от жителей. Каплан рассказал, что он родился в Вильнюсе, его мать была родом из Молетай, а отец - из Каунаса. "Я стою здесь, поскольку здесь вся моя история и история семьи моей матери. Здесь все – почти 100 членов семьи", – сказал Каплан. Второй ответ был для историка, который интересовался, что его интересует в Молетай. "Того, чего я хочу, я думаю, хотим все мы. Только не у всех это есть. Я бы хотел, чтобы у меня были дедушки и бабушки, прадедушки и прабабушки, дяди, тети, двоюродные братья и сестры, которые были унижены и расстреляны. Я хотел бы прочесть сожженные книги моей семьи, чтобы в семейном альбоме были фотографии членов семьи, хотел бы слышать их пение и анекдоты, попробовать фаршированного бабушкой карпа, иметь возможность вручить им подарки на день рождения, получить от них подарки. И так, так хотел бы получить в наследство тот старый бабушкин шкаф, о котором Рута Ванагайте писала в книге "Наши", – сказал Каплан. Ванагайте в своей книге рассказала, что получила в наследство от бабушки шкаф, который, как она подозревает, забрали из дома расстрелянных евреев. „"Я хочу, чтобы улицы, школы, скверы не называли в честь тех, кто участвовал в этой трагедии своими грязными руками. Я хотел бы видеть увековеченные имена наших праведников на улицах, имена тех героев, которые, рискуя, спасали евреев и совесть литовского народа. Я хочу, чтобы все мы были нашими, чтобы не была раздела, как сейчас, на наших и ваших", - сказал он. Каплан также сказал, что хочет, чтобы Литва в решении тяжелых проблем прошлого стала примером для других стран, и чтобы процветали отношения между Литвой и Израилем.

На могиле - цветы и камни

На могиле расстрелянных евреев, в 1,5 км от центра Молетай, был открыт памятник жертвам Холокоста в Молетай. К нему возложили венки от президента Дали Грибаускайте и правительства Литвы. Президент Даля Грибаускайте и посол Израиля Амир Маймон посетили памятник перед Маршем. Глава государства сказала, что у литовцев открываются глаза на Холокост, и это помогает развивать дружественные связи с Израилем. На могиле лежит флаг Израиля. По еврейской традиции собравшиеся положили на могилу по камешку, а Каплан разбросал привезенную из Израиля землю
Часть участников Марша несла в руках флаги Израиля, фотографии людей, которые спасали евреев и фотографии погибших в Молетай евреев. Марш в Молетай организован фондом Malat memory foundation. Его основатели – потомок молетских евреев Цви Критцер из Израиля и пианист Каплан. В пресс-релизе сказано, что Критцер, впервые посетив могилу своих предков в Молетай и их родину, был удивлен, что место массового убийства евреев никак не отмечено, не было огорожено, а стоявший там когда-то памятник был уничтожен. После этого у него появилась идея основать фонд и позаботиться о сохранении памяти о евреях. Марш памяти был инициирован родственниками убитых в Молетай евреев, им помогала Еврейская община Литвы и Молетская мэрия.

полностью Фото на заставке - отсюда же

Надеюсь, у вас хватило терпения прочитать все статьи полностью. Мне , чьи предки по материнской линии,  все наши "100 человек" , лежат в безымянной могиле Минского гетто, все это очень близко. Когда я была на премьере "Русского романа" , то в перерыве отыскала Марюса  Ивашкявичуса и, пожав ему руку, поблагодарила за человечность и гражданское мужество. Еще раз: низкий поклон вам, Марюс!

Таня Томер