Попалось на просторах сети - про родной университет.правда про гуманитарные отделения. Это был совсем другой мир, отличный от строгих законов нелинейной алгебры и небесной прецессии. Но все равно - было приятно вспомнить. 8-я столовая жива по сей день в том же первозданном виде. Даже капустный салатик подают в таких специфических свообщепитовских тарелках. (как они не побились все? или запасы большие?) Не далее как в мае мы встречались там курсом. В соседнем зале гуляли они, гуманитарии - моя германская подружка , с которой мы не виделись несколько  лет, тоже приехала на свою встречу. И где нам надо было столкнуться? В сттуденческой столовке на территории универа!  
Еще от себя добавлю - в некоторых местах автор лукавит: откосить от военной кафедры в середине 70-х -для этого надо было что-то поболее,чем сбегать в университетскую поликлинику. А именно - суровый блат.Да и попасть в выездные, даже из музея почвоведения... Не всем удавалось. 

Но все равно - университетские годы вызывают самые светлые воспоминания. Вот может соберусь с силами и тоже соображу какой-нибудь мемуар

Сачок, профилакторий в главном здании, физики-хиппи и другие мифы и достопримечательности МГУ в рассказах и фотографиях организатора российских гастролей Kraftwerk и King Crimson.

Александр Чепарухин, промоутер:

Москва, мне кажется, не совсем город. Скорее, куча городков и поселков, не похожих друг на друга и с не похожими друг на друга людьми. Я попал в Москву, когда мне было 16, и живу здесь уже 37 лет, и так получилось, что все это время я прожил в окрестностях Университета и на юго-западе. Поэтому моя Москва — это прежде всего  этот район.

Всю первую половину 70-х, будучи школьником в Тбилиси, тщательно опекаемым родителями, я трепетал от одной мысли, что могу поступить в МГУ и остаться жить в Москве. И поступил. А в начале 1990-х я купил квартиру на проспекте Вернадского, родители мои поселились в Олимпийской Деревне, там же находится мой офис — все сконцентрировано более-менее в этом районе. И когда я иногда попадаю в другие окраинные районы Москвы вроде Печатников, куда я ездил вызволять эвакуированный автомобиль, мне кажется, что я попадаю в другой город. Совсем чужой.

Вступительные экзамены я сдавал в этом корпусе. Я поступал в МГУ не столько для того, чтобы получать образование по выбранной специальности, сколько для того, чтобы избавиться от материнской опеки и глотнуть вольного воздуха. Москва казалась мне огромным городом, в котором легко затеряться, а МГУ виделся обителью свободы. Все детство и раннюю юность я провел в Грузии, многого там понабрался, но все равно чувствовал там себя чужаком — в Грузии все-таки лучше быть грузином.

В 1975 году я легко поступил на отделение экономической кибернетики экономического факультета, надеясь потом перевестись на самую блатную кафедру экономики зарубежных стран и ездить на стажировки за границу. Мечта о путешествиях в дальние страны захватывала меня с детства.

Я поступил и стал ходить в это здание, с самого начала жадно ловя знаки долгожданной вольницы. И вдруг вместо свободы столкнулся с шокирующей несвободой. Надо сказать, что в Грузии вообще практически не существовало советской власти. Про нее я узнавал только с экранов телевизора. Мне казалось, что Брежнев — это такой анекдотический персонаж телевизионного кукольного театра, про него учителя нашей тбилисской физматшколы расслабленно рассказывали нам анекдоты на уроках. Комсомольской организации в школе фактически не было, и характеристики для поступления в московские вузы мы писали себе сами. Тбилисские подростки упивались знанием «воровских законов». Встречая иной раз на проспекте Руставели туристические группы правильных советских ребят из провинциальной России, тбилисцы — в самопальных «цеховых» ливайсах и в туфлях на платформе — презрительно ухмылялись, покуривали план и прыскали от смеха: «Какие позорные чуваки».

В первые же дни учебы в МГУ я с ужасом стал ощущать, что именно здесь и существует и эта самая строгая власть, и полчища позорных чуваков — со всеми их комитетами комсомола, стукачами, учебно-воспитательными комиссиями, военной кафедрой, партийными карьеристами с рабфака и т.д. Особенно это чувствовалось на нашем экономфаке, историческом и философском факультетах, которые считались особенно идеологическими. Был такой случай, когда во время лекции известного профессора-экономиста Цаголова какой-то комсомольский активист встал, остановил профессора и сказал: «В то время, когда сотни молодых людей, мечтающих послушать ваши лекции, не смогли попасть в университет, так как не прошли по конкурсу, вот эти товарищи сейчас сидят и играют в карты. Им не место в славном МГУ!» Товарищей с лекции выдворили и чуть не исключили. Это было просто какое-то советское кино 50-х годов, совсем новый мир для меня.

Но какие-то элементы вожделенной свободы все же были: например, девушки носили более короткие юбки, чем в Тбилиси, и это было приятно. Пожалуй, первый ГУМ был самым центровым по герлам местом в Москве — ведь всем было известно, что самые красивые чувишки учатся на филфаке МГУ. Как я и ожидал, более фривольными и свободными были девушки из заграницы, а именно из Польши и Чехословакии. Я никогда не был за капитализм, и заграница ассоциировалась у меня вовсе не с виллами и лимузинами, а с босоногими и длинноволосыми хиппи, с Вудстоком, свободной любовью, Led Zeppelin и Pink Floyd. Я отрастил длинные волосы ниже плеч и страшно их оберегал. Насильственная стрижка была бы для меня хуже казни. На занятиях по военной подготовке я стягивал волосы резинкой и тщательно засовывал их под воротник рубашки. На втором или третьем занятии военрук — отставной полковник, похожий на разъяренного кабана, — разоблачил мои трюки и с громоподобными воплями отправил меня стричься. Но вместо парикмахерской я побежал в поликлинику, жалуясь на боли в искривленном позвоночнике, и через несколько дней каким-то чудом добился освобождения от военки — раз и навсегда.

Вместо лекций мы часами сидели на сачке в вестибюле первого этажа. Завсегдатаями сачка была пестрая и разнообразная публика, но подозреваю, что главным полюсом притяжения были те самые красивейшие девушки Москвы с филфака и истфака. Вокруг них крутились модные ребята  в фирменных джинсах и с новыми «родными» альбомами западных рок-групп в руках. Шла активная торговля и обмен. Штатские, английские или бундесовые джинсы и диски стоили по 100–150 рублей (месячная зарплата инженера), греческие или юговские лицензии — по 60–70, пшеки и болгары — совсем дешево, но это уже «фирмой» не считалось вообще. Тон на сачке задавали две основные категории ребят — золотая молодежь (дети работников ЦК КПСС, Совмина, Госплана, МИДа, Внешторга, верхушки профессуры и т.д.) и юные плейбои с Кавказа. Среди последних выделялась группа армянских киноманов, ставших впоследствии успешными продюсерами, и ватерпольная звезда из Батуми Шалико Бреус — ныне видный бизнесмен и меценат. Я, не обладавший ни фирменными джинсами, ни альбомами рок-звезд, долго такое положение терпеть не мог. Накопив денег, я купил у сына югославского дипломата по «дружеской» цене — 80 р. за каждую вещь — заветные английские джинсы Lee Cooper и два супердиска: «Led Zeppelin III» и King Crimson «Red». Обладание этим богатством и активнейшие многоступенчатые обмены дали мне возможность  в течение нескольких лет прослушать всю рок-классику семидесятых.

Во второй гум я вернулся после академического отпуска — на 3-й курс, в 1980 году, году Олимпиады. Этот корпус был в то время только что достроен. Здесь же я учился в аспирантуре и писал диссертацию на кафедре экономики природопользования в 1984–1988 годах. По атмосфере он сильно отличался от первого корпуса. Здесь все было обыденнее и как-то по-деловому. Только учеба, никакого зависания. Удивительно — здесь не было сачка! Красивых девушек было гораздо меньше. Здесь находились только экономический факультет и факультет ВМК. Понятно, что с комбинацией «филфак плюс истфак» они не могли сравниться. Но именно в этом корпусе я сразу же, в 1980-м, встретил свою будущую жену — Таню Романову из своей новой группы. Влюбился с первого взгляда, и вот уже 31 год мы не разлучаемся
 

На первом курсе памятными моментами свободы и отрыва были рок-концерты: «Машина времени», «Удачное приобретение», «Високосное лето», «Цветы» Стаса Намина — выступали они в первом гуме, на втором этаже вестибюля, и здесь, в восьмой столовой. Концерты были бесплатными, под каким предлогом они организовывались, я уже не помню, просто все говорили про очередной сейшен, и он случался. Главным культовым персонажем в 1974–1976 годах был, безусловно, Макаревич. Я помню такой случай. На лекциях мы часто играли в отгадывание слов. Рекорд быстрейшего отгадывания был такой: «Человек?» — «Да». — «Макаревич?» — «Да». В какой-то момент вроде бы сменилось университетское начальство, подули холодные ветра — и концерты прекратились. Мы стали ездить за этими группами по подмосковным городам. Но я успел их увидеть здесь, в МГУ, и потрясти под них длинными волосами. Столовая, надо сказать, совсем не изменилась с тех пор.
 

Направляясь к главному зданию, я всегда гордо расправлял свою роскошную гриву. В ГЗ таких хиппарей было гораздо больше, чем в нашем первом ГУМе, идеологическом корпусе. В основном это были физики — в ГЗ было их общежитие. Физики тогда вообще были самые заметные ребята — играли рок, устраивали лучшие дискотеки в МГУ, в то время как на мехмате было больше блеклых и заморенных очкастых вундеркиндов. Вообще, я сейчас смотрю вокруг, и у меня есть легкое ощущение дежа вю — внешне студенты с тех времен не сильно изменились. Все основные типажи присутствуют. Разве что вот таких девушек на громадных шпильках тогда не было — я удивляюсь, что такие ходят в МГУ, прямо клуб «Рай» какой-то. Смешно, не ожидал…

В ГЗ есть две легендарные профессорские столовые. И я любил сходить туда шикануть. Обед в студенческой столовой стоил 30–60 копеек. На рубль было невозможно поесть — столько еды не влезло бы. А в профессорской я иногда обедал на полтора рубля — но что это были за полтора рубля! В то время пиво, даже обыкновенное «Жигулевское», часто было дефицитом, нужно было его караулить. А там, в столовой, часто продавалось настоящее чешское пиво «Будвар» и «Световар» — и светлое, и совсем экзотическое темное. Я уже потом, когда объехал полмира, понял, что это было реально крутейшее пиво.

Под самой крышей ГЗ, в верхней башне, находится старый Музей землеведения, в котором я тоже какое-то время проработал. Советскому человеку было очень сложно выехать из страны, а я этого страшно хотел. Меня несколько раз не выпускали, даже несмотря на, например, приглашение премьер-министра Норвегии госпожи Гру Харлем Брунтланн — председателя Мировой комиссии по окружающей среде и развитию. В Университете была самая сложная и многоступенчатая система «выпуска». Я считал — на пути к заветной поездке нужно было собрать 24 (!) подписи, пройти многочисленные выездные комиссии, комитеты комсомола и парткомы всех уровней и потом ждать мистического «решения» специального подотдела ЦК КПСС. Меня, не члена партии и не слишком благонадежного, не пропускали даже на уровне нашего «идеологического» экономфака. Чтобы посмотреть мир, я развил невероятную активность и стал председателем Молодежного совета МГУ по охране природы. После аспирантуры на экономфаке я пошел работать в Музей землеведения младшим научным сотрудником и как в воду глядел, потому что там с подачи пожилого добродушного директора мне все легко подписывали и не завидовали — я стал разъезжать с различными экологическими миссиями по всему миру.

источник  (там и картинки есть. а на заставке - моя) 

Музей Иланы Гур в Старом Яффо расположен так, что название «Небо и земля. Земля и небо» точно подходит для выставки в нем. Музей «завис» на краю холма – между небом и землей, древним каменным Яффо и вечно синим небом.

Новая выставка «Небо и земля. Земля и небо» организована при сотрудничестве амуты и галереи «Место для искусства – «Маком ле-оманут» - товарищества молодых художников в Южном Тель-Авиве (http://www.artspacetlv.org/), сумевших привнести новый дух в музей, устроить в нем  выставку в ином формате  и привлечь для участия в ней новые имена,  молодых художников, хотя перечисление имен участников этой выставки стоит начать с Песи Гирш - совсем уже не молодой, но очень известной и очень опытной израильской художницы, фотографа, мастерицы инсталляций и провокаций. Песи Гирш многие годы творит «на грани» - на границе приличий и вкуса, провокации и эпатажа, эксперимента и вкуса.

Песи Гирш. Print Journal 07

Не заметить ее работы невозможно, ее фотографии давно стали частью коллекции Иланы Гур и вновь будут представлены на новой выставке. Гирш фиксирует образы, документирует сложные ситуации на грани жизни и смерти, ритуалы, отражающие состояния одиночества и беспокойства, невыразимых – но отраженных на ее работах — душевных видений, духовных поисков. Изображение частей тела на ее фотографиях напоминают разбросанные, раскиданные фрагменты классической скульптуры, которую Гирш изучала в юности. Кстати, изображенные на ее работах модели — это ее друзья и родственники, что с одной стороны никого не обижает, с другой — усиливает личностный, интимный аспект ее произведений. А с третьей стороны – благодаря этому ее работы становятся неким переходом к более обобщенным и более абстрактным работам других участников выставки «Небо и земля. Земля и небо» — Инбаль Хофман, Хила Лейзер-Бейджа, Рани Пардес, Моран Клигер и Ноа Раз-Меламед, произведения которых искусно соедини в цельную экспозицию в Музее Иланы Гур куратор Нир Хармат. И не просто соединил, но и оживил в танце. На открытии выставки, вечером в субботу 1 октября будет выступать японская танцовщица Юко Имазаики, сценой для которой станет «Дом» Хилы Лейзер-Бейджа — скульптура дома из ржавого металла – угрожающая и уютная одновременно (посмотреть на фрагменты танца Юко Имазаики можно здесьhttps://www.youtube.com/watch?v=7y3siMwXVl4).

Хила Лейзер-Бейджа. «Дом»

Юко Имазаики и скульптура «Дом» Хилы Лейзер-Бейджа

Сочетание гибкости движения, теплоты танца с мрачноватым статичным, торжественным и торжествующим в своей неподвижности ржавым домом – загадочным и темным — еще одно зримое доказательство дуальности этой выставки, выстроенной куратором на грани,  на сочетании контрастов, противоположных и противоборствующих сторон, основополагающие из которых — это небо и земля, вечно притягивающиеся, отталкивающиеся и не умеющие существовать друг без друга. Земля и небо – энигма, вобравшая в себя мир — ассоциируются с силами физическими и духовными – с духовными и материальными аспектами искусства. Экспонаты выставки подобраны так, чтобы показать оба этих аспекта во взаимодействии на тонкой, иногда невидимой границе между ними, на линии, разъединяющей и соединяющей одновременно гравитацию и левитацию, силу и тяжесть. Можно долго играть антонимами,  противоположными смыслами и явлениями  — земное притяжение и невесомость, горе и облегчение, тяжесть земли и эфемерность полета, зримые вес и объем и трансцендентность, а можно пытаться воплотить эти понятия в искусстве.

Участники выставки демонстрируют в своих работах обе ипостаси – земную и небесную, стремясь нарушить пределы той или иной среды, воспарить над ней и в то же время  оставаясь привязанными к ней. Потому представленные между небом и землей, на выставке «Небо и земля. Земля и небо»  фотографии, скульптуры, инсталляции, картины – все в чем-то загадочны: они нарушают равновесие, стремясь адаптировать две крайности, две противоборствующие силы – одна реальная, воплощение идеи на практике, вторая – духовная, то есть сама идея, еще неовеществленная мысль.

Инбаль Хофман. Лебедь.

Рани Пардес. «Небо и Земля»

Моран Клигер.»Белый лес»

Моран Клигер.»Черный лес»

Работа Инбаль Хофман

Настроение этих работ – неуловимо: мерцающие, недостижимые воспоминания и моменты  «оседают» благодаря представленным экспонатам  с небес на землю, и вновь взлетают, стремясь найти свое место. Недаром здесь выставлены фотографии Моран Клигер, выполненные в стиле «белое на белом» и «черное на черном», где границы образов размыты, неуловимы и в то же время контрастны. И недаром символом выставки выбрана скульптура Инбаль Хофман — воздушный шарик, рвущийся в небо, но крепко привязанный к тверди – к подставке. Она же — Инбаль Хофман-  представляет на выставке скульптуру «Лебедь» — коленопреклоненную белую мужскую фигуру, практически прозрачную, силуэтом напоминающую плывущего лебедя. Отражения этого человека в гладкой темной лакированной поверхности – в «твердой» воде — куда реальнее и материальнее его самого, мерцающего отраженным светом в пространстве галереи. Это мерцание, эфемерная фигура и ее плотная тень, некая загадочная аура и есть основное кредо выставки, ее главная тема – так считает куратор выставки и ее участники из амуты «Место для искусства», полагающие, что само искусство – это как раз и есть «акт перехода от материи к духу, от крайности к крайности» и вместе с тем попытка найти свое место в искусстве.

Выставка «Небо и земля. Земля и небо» будет проходить в Музее Иланы Гур в Старом Яффо с 1 октября по 3 декабря. Открытие – 1 октября в 19.30. Вход на открытие — свободный, бесплатный для всех желающих.

Страница амуты «Место для искусства» — https://www.facebook.com/artspacetlv

Страница выставки «Небо и земля. Земля и небо» в фейсбуке —https://www.facebook.com/events/1046069265511381/

Сайт музея — http://www.ilanagoormuseum.org/
Страница музея в фэйсбуке — https://www.facebook.com/ilanagoormuseum/?fref=nf

Работа Ноа Раз-Меламед

Часы работы музея: с воскресенья по пятницу с 10-00 до 16-00, в субботу и в праздники с 10-00 до 18-00, в канун праздников – с 10-00 до 14-00. В дни Рош ха-Шана музей открыт в канун праздника — воскресенье 2 октября с 10:00 до 14:00, в Рош ха-Шана 3 и 4 октября — с 10:00 до 18:00
Адрес Музея Иланы Гур: Старый Яффо, ул. Мазаль Дагим, 4, тел. 03-6837676.

Маша Хинич. Все фотографии предоставлены пресс-отделом музея. На заглавнйо фотографии — фФрагмент работы Рани Пардеса «Небо и Земля»

">

Ботовед! Объявите праздничную амнистию всем заключенным-исключенным?

Пусть вольются в наши дружные ряды комментирующих!

Призываю общественность проголосовать за предложение.

Ровно 75 лет тому назад (накануне Судного Дня) на этом месте произошло страшное преступление - и не случайно многие историки именно "Бабий Яр" считают местом начала Холокоста, как первое массовое убийство евреев нацистами, только за то что они были евреи. Прошло всего 75 лет и готовя этот пост я просто ужаснулся тому количеству всякой интернетовской писанины, которая пытается теперь доказать что ничего подобного не было, и что всё это выдумки евреев. Тем более и именно сейчас мы должны показать всему миру что помним и будем помнить, до скончания веков. И что не простили и не простим (по крайней мере до десятого поколения). 

Снимки сделаны моим сыном который только на днях вернулся из поездки в Киев, и который зажёг на месте этого жуткого побоища поминальную свечу, от имени всей нашей семьи.

Памятник погибшим детям.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАБЬЕМУ ЯРУ

ОВСЕЙ ДРИЗ 

(Песнь матери)

Я бы привязала колыбельку к балке
И тебя б качала, мой ангел, мой Янкель.
Но мой дом как факел вспыхнул средь ночи,
Негде мне баюкать тебя, мой сыночек.

Я бы привязала к дубу колыбельку,
Пела б и качала дочку мою Эльку.
Но дотла сгорели все мои пожитки,
Не осталось даже от наволочки нитки.

Черные густые косы я отрежу
И на длинных косах колыбель подвешу.
Но кого баюкать? Где вы, мои дети?
Я одна осталась на всем белом свете.

Буду я по свету матерей аукать,
Приходите, матери, плакать и баюкать.
Матери седые, будем с вами вместе
Бабий Яр баюкать колыбельной песней.

Предупреждение- видео ролик содержит тяжёлые для просмотра кадры и и фотографии.

Предыдущие посты

По просьбе Муси ..........
По просьбе Муси - 2.......
По просьбе Муси - 3 ......
По просьбе Муси - 4 ......
По просьбе Муси - 5 ......
По просьбе Муси - 6 ......
По просьбе Муси - 7 ......
По просьбе Муси - 8 ......
По просьбе Муси - 9 ......
По просьбе Муси - 10......
По просьбе Муси - 11......
По просьбе Муси - 12......
По просьбе Муси - 13......
По просьбе Муси - 14......
По просьбе Муси - 15......
По просьбе Муси - 16......
По просьбе Муси - 17......
По просьбе Муси - 18......
По просьбе Муси - 19......
По просьбе Муси - 20......
По просьбе Муси - 21......
По просьбе Муси - 22......
По просьбе Муси - 23......
По просьбе Муси - 24......
По просьбе Муси - 25......
По просьбе Муси - 26......

Кипр в составе Британской империи

Кипр официально находился в составе Британской империи с 1915 по 1960 годы в качестве колонии, выполнявшей роль военно-морской базы по охране османских границ от возможных посягательств Российской империи. Массовой миграции британцев на остров в этот период не произошло. При этом уже в 1878 году, т.е. задолго до прямой аннексии в качестве колонии, тайная Кипрская конвенция признала остров британским протекторатом. Британский период характеризовался с одной стороны улучшением и социально-экономического положения острова, который в Османский период пользовался дурной славой из-за вспышек малярии. С другой, действия британских властей, верных политике «разделяй и властвуй» для поддержания своей колониальной империи, привели к ожесточению конкуренции между греко-православным большинством и турецко-мусульманским меньшинством, что в конечном счете привелo к разделу острова и сегрегации его основных общин.

В соответствии с тайным договором о протекторате, англичане получили право оккупации и управления островом при условии ежегодной выплаты в казну 99 799 фунтов стерлингов. Формально Кипр продолжал оставаться в составе Османской империи, что помогло успокоить представителей довольно многочисленной мусульманской общины (21 %), но фактически реальная власть перешла в руки британского верховного комиссара, чему поначалу радовались представители греко-православного большинства, так как британцы были нацелены на проведение ряда экономических реформ и улучшение транспортной инфраструктуры.

Британский комиссар расположился в Лимассоле, который стал центром английской администрации, куда вкладывались достаточно большие по местным меркам средства. Впрочем, целесообразность подписания конвенции вызвала нешуточные дебаты в самом британском парламенте. Так премьер-министр Англии направил королеве Виктории письмо, в котором он указал на важность Кипра для охраны индийской части империи. С другой стороны, либералы выразили сомнение в целесообразности установления протектората. В качестве аргументов приводились отсутствие удобной гавани на острове. К тому же целесообразность использования Кипра в качестве военной базы стала достаточно спорной и финансово затруднительной, особенно после появления британских баз в Египте, нуждавшихся в финансовых вливаниях

Кипрская конвенция была спешно аннулирована англичанами 5 ноября 1914 года в связи с вступлением Турции в Первую мировую войну на стороне Германии. Лишь в 1923 году новые власти Турции официально отказались от своих прав на Кипр. В 1925 он был официально аннексирован Великобританией в качестве колонии. Однако этот факт был негативно воспринят греческим большинством, надеявшимся на энозис с Грецией. Начинается длительная борьба греков за независимость, в которой британские власти поддерживали для противовеса интересы турок-киприотов.

После Второй мировой войны среди греческого населения нарастает движение за объединение исторических греческих территорий, в том числе Кипра, с Грецией. В январе 1950 проходит референдум, на котором греческое большинство голосует за воссоединение. В 1955 первое вооружённое столкновение греков с англичанами привело к основанию "Союза борцов за освобождение нации". К 1959 году движению удалось избавиться от англичан, но основная цель - присоединение к Греции - не была достигнута.

Ну и как практически во всех колониях Великобритании, на Кипре также была своя местная валюта , причём были даже очень интересные номиналы монет:

На сим разрешите закончить , новостей на сегодня больше нет...