А я уже было обрадовался..

Но не долго музыка играла..

«Джаз как убийство – вы играете с намерением что-то совершить».
Дюк Эллингтон, пианист

Когда беседуешь с джазовыми музыкантами о джазовых же фестивалях — ими устраиваемых или о тех, где они принимают участие, то обычно слышишь одно — «это лучший в мире джазовый фестиваль!». И так оно и есть. Как можно отозваться о своем детище иначе? А детище называется звонко – Второй Иерусалимский Джазовый фестиваль под эгидой Фестиваля Израиля, который пройдет с 14 по 16 декабря 2016 года в Музее Израиля в Иерусалиме.

Авишай Коэн. Фото — Kaupo Kikkas

Иерусалимский Джазовый фестиваль —  смелый, свободолюбивый, раскованный, изменчивый, своевольный. Три дня фестиваля — всего 26 концертов, в которых примут участие как израильские джазисты – молодые и именитые, так и приглашенные из-за рубежа музыканты. Пять оригинальных авторских программ – результат сотрудничества музыкантов, которых соединил этот фестиваль, программ, подготовленных специально для музейного праздника джаза – результат не всегда предсказуемый и потому полный сюрпризов, неожиданных музыкальных поворотов, необычных исполнений. Мастер-классы, встречи, джем-сейшны в ночные часы в иерусалимском клубе «Желтая подлодка» — будет всё. Среди участников 2-го Международного Иерусалимского Джазового фестиваля в Музее Израиля – Рикки Ли Джонс и Non-Standards Project, трио Джеффа Балларда, Джейсон Линднер, квартет Марка Тёрнера, Анат Форт, Too Many Zooz, секстет Илана Салема, квартет Итамара Эреза, квартет Авишая Коэна, секстет «Хагига», Lucian Ban & Mat Maneri, трио Эммета Коэна, Felipe Cabrero & Leonardo Montana, Tinissima Quartet, Fula Express, трио Ницана Бара и Омри Керен и другие. В программу фестиваля также включен специальный концерт в честь Харольда Рубина, одного из основоположников авангардного джаза в Израиле.

Художественный руководитель 2-го Международного Иерусалимского Джазового фестиваля в Музее Израиля под эгидой Фестиваля Израиля – блистательный, высшего уровня трубач, один из ведущих джазовых трубачей мира, композитор и бэнд-лидер Авишай Коэн. Не путайте с также замечательным знаменитым контрабасистом Авишаем Коэном. И, кстати, у трубача Авишая Коэна есть очень талантливые брат Юваль – саксофонист и сестра Анат – выдающаяся кларнетистка. Сам Авишай Коэн играл с Чик Кориа в его бэнде «Origin» и вместе с братом и сестрой создал ансамбль «3 Cohen». И не путайте с еще одном Коэном – Эмметом Коэном, американским джазовым пианистом, который впервые приедет в Израиль и также выступит на фестивале. Авишай Коэн — трубач – выступит на фестивале со своим международным квартетом, в составе которого также барабанщик Джефф Баллард, басист Барак Мори и клавишник Джейсон Линднер. Авишай Коэн также сыграет в составе квартета американского саксофониста Марка Тёрнера.

Авишай Коэн дает небольшое интервью в преддверии фестиваля, но сначала немного о нем. Он родился в 1978 году в Тель-Авиве и вырос в музыкальной семье. Когда ему исполнилось 8 лет, он попросил маму – преподавательницу музыки в детском саду — отдать его учиться играть на трубе. В 10 лет уже играл с оркестром музыкальной школы «Римон», стоя на ящике, чтобы дотягивать в росте до других музыкантов. Подростком выступал с Израильским Филармоническим Оркестром. Позже закончил «Беркли» – знаменитый музыкальный колледж в Бостоне, и в 1997 году выиграл джазовый конкурс трубачей имени Телониуса Монка, переехал в Нью-Йорк и начал играть с пианистом Джейсоном Линднером и контрабасистом Омером Авиталем в «Smalls Jazz Club». Свой первый альбом Авишай Коэн записал в 2002 году. С тех пор их вышла еще дюжина. Он играл со многими известными музыкантами, возглавлял и возглавляет различные группы, признает влияние на себя Майлза Дэвиса. И убежден в ценности джаза – глубокой, не поверхностной и в том, что Израиль становится империей джаза – пусть пока еще и не очень большой.

 — Авишай! Добрый день! Иерусалимский джазовый фестиваль проходит во второй раз, вы им руководите второй год, и потому задам вам банальный, но напрашивающийся вопрос: в чем отличие этого джазового фестиваля от других, проходящих в Израиле? Складывается впечатление, что джазовых фестивалей в Израиле – почти что бесчисленное количество. У них разные программы – почти… В них участвуют разные исполнители – снова почти… В чем особенность вашего фестиваля?

— Мне кажется, что вы преувеличили, сказав о бесчисленном — почти — количестве фестивалей в Израиле. Их немногим более десяти – что, впрочем, немало, для нашей страны. Но вот во Франции джазовых фестивалей проводится ежегодно 150 — так что нам есть куда стремиться.

 — Давайте пока устремимся в Иерусалим, до начала фестиваля, в котором 14 декабря осталось совсем немного времени. А вы, судя по расписанию гастролей на вашем сайте, должны успеть выступить в концертах и на фестивалях в Амстердаме, Хельсинки, в Барселоне, в Швейцарии, в нескольких городах Германии, в Париже – как раз с квартетом Марка Тёрнера, с которым будете играть в Иерусалиме 14 и 15 октября.

— Именно так. А 16 октября я выступлю в Иерусалиме со своим квартетом. Такова жизнь музыкантов – мы все время в дороге. Безумная жизнь. После учебы я провел 15 лет в Нью-Йорке, потом 5 лет в Израиле, а пару месяцев назад мы с женой и детьми переехали в Индию, где вы меня и поймали по телефону. Я хочу отдохнуть здесь, на побережье, от сумасшедшего темпа жизни, уделить внимание семье. Но пока не очень получается. Может потому, что я считаю, что Израиль — это империя джаза, а я – ее часть.

Марк Тёрнер. Фото: Paolo Soriani

— Вот как? Мы вовсе не провинция, пусть и фестивалей у нас меньше, чем во Франции?

— Именно империя. Наша страна производит огромное количество высококлассных музыкантов-джазменов, и меня часто спрашивают, как это получается. Как в маленьком Израиле воспитывается такое количество превосходных музыкантов и, в частности, джазистов? Какими особыми музыкальными апельсинами нас здесь кормят? Честно говоря, я и сам точно не знаю. Но предполагаю, что тому способствует смешение культур, «кибуц галуйот», уровень обучения в музыкальных школах и колледжах, в академии – там, где учат джазу профессионально. Выходцы из Эфиопии и Испании, из Восточной и Западной Европы, из разных стран мира – все привносят свои традиции. Множество израильских музыкантов выходят в широкий мир и многие из них становятся востребованы и известны. И такому количеству музыкантов, которые учатся и живут в Израиле, просто необходимо большое количество фестивалей. В том числе и такого особенного, как Иерусалимский джазовый фестиваль, главная оригинальность которого та, что он проходит в залах Музея Израиля. Музыка среди картин – уже само по себе переживание. Второе же переживание – это камерность и интимность фестиваля, сжатое пространство. Музыканты играют на фоне шедевров живописи, слушатели располагаются в 2-3 метрах от них. Возникает ощущение пространства, насыщенного искусством, двойного экспириенса – и визуального, и музыкального. Это — чистое искусство.

— Вы подбираете особые пьесы, изменяете композиции, адаптируясь к этой «насыщенности искусством»?
— Джаз – это всегда импровизация. Хотя мы строим программу заранее, но потом само пространство влияет на нас, и мы – музыканты – вольно или невольно – подчиняемся ему, подстраиваемся под него, сами себе не отдавая в том отчета, меняем аранжировки. На музыку влияет всё – и настроение публики, и цвет стен. Каждый день — другая музыка в зависимости от ситуации, от того, что происходит, где происходит. Улыбка коллеги может изменить всю композицию, а что же тогда говорит об атмосфере Музея Израиля? Джазовая музыка  — это диалог. Решение о том, какими эмоциями поделиться со слушателями, музыканты принимают за доли секунды на основании того, что чувствуют прямо сейчас.

 — В прошлом году вы в первый раз это прочувствовали и атмосферу музея…

— Были музыканты, говорившие «О! Мы играем рядом с Пикассо». Или «Вау, мы напротив Рембрандта!»  Мы играли в зале израильского искусства, или в зале иудаики – там, где выставлены сотни ханкульных светильников: представляете, как там звучит труба? Все это очень необычно и все это отражается на музыкальных переживаниях и на программе фестиваля.

— Программу которого в этом году вы составили каким образом? Ведь джазовая музыка жива настоящим моментом, она не терпит заранее написанного сценария. 

— Таким образом, чтобы подчеркнуть интимность фестиваля, чувства. Мне было важно пригласить не просто знаменитостей, а тех, кто умеет «играть» чувства. Кто умеет передать настроение в камерной обстановке. Фестиваль — нечто большее, чем просто музыка или просто визит в музей. Это некое действо, меняющее и слушателей, и музыкантов. Концерты в рамках фестиваля можно услышать только один раз – они не будут повторены. На фестивале важна атмосфера творчества, бескомпромиссности в музыке, индивидуальности, вдохновения. Участники фестиваля – это те, кто определяют характер сегодня и завтра современного джаза, кто помнит о корнях и происхождении этой музыки и о том, что джаз должен развиваться и двигаться вперед – в будущее. Музыкальная программа фестиваля очень репрезентативна, разнообразна, мультикультурна и представляет практически все стили, определяющие нынешний мир джаза, все музыкальные миры и диалог между ними.

— «В некотором отношении, жизнь похожа на джаз… Лучше, когда импровизируешь». Эти слова принадлежат Джорджу Гершвину, американскому композитору и пианисту, одному из пророков этого музыкального жанра. Вы точно следуете этим словам. Но вас поддерживает Фестиваль Израиля – серьезная организация с точными планами.

— Мы — некое ответвление от Фестиваля Израиля, художественный руководитель которого Ицик Джули делает упор на театр, балет, движение, сценические искусства. Фестиваль Израиля – очень разнообразный и очень крупный, но в последние годы в нем не было отдельной джазовой программы. И когда ко мне обратился Эяль Шер, директор Фестиваля Израиля с идеей музейного джазового «дополнения», я с радостью согласился. Мне предоставили полную самостоятельность в составлении программ.

— Просматривая программу фестиваля, обратила внимание, что в этом году в нем участвуют пять музыкантов с фамилией Коэн. А вашему семейному «Трио Коэн» — «3 Cohen» —  часто ли удается выступать вместе?
— Реже, чем хотелось бы, но бывают периоды, когда мы собираемся втроем и даем концерты. Анат и Юваль, как и я, разъезжают по миру, но мне все больше и больше хочется тишины, чтобы в ней создавать свою музыку. В прошедшем сентябре я записал новый альбом, взяв для этого два месяца отпуска от всего. Хотелось бы сосредоточиться на своей музыки, а не только выступать с квартетами, с нашим трио или с другими составами, преподавать, участвовать в различных проектах. Каждый делает свой выбор – и в музыке и в жизни.

 — Вы ищете простоты, но тихая  жизнь  невозможна  без современных  технологий –интернет, доступные средства связи, он-лайн общение. Мы с вами спокойно разговариваем, находясь на расстоянии  в тысячи  километров.

— Именно так: после Нью-Йорка и Израиля  я не очень себе представлял общение с коллегами из Индии, но выяснилось, что расстояние совсем не мешает.

 — И расстояния не помешают приехать и прийти на фестиваль джаза  в музей Израиля.

— Я очень на это надеюсь!
Сайт трубача Авишая Коэна  — http://www.avishaicohenmusic.com/

Сайт фестиваля — www.jerusalemjazzfestival.org.il
Линки на видео:

https://www.youtube.com/watch?v=_920MV_fp_U
 

https://www.youtube.com/watch?v=kj_Hp7SONtM

">

Avishai Cohen Quartet — Into the Silence — Live @ Blue Note Milano

Страница в фейсбуке — https://www.facebook.com/JLMJazzFestival

Международный Иерусалимский джазовый фестиваль пройдет с 12 по 14 декабря 2016 года. Начало: в среду и в четверг в 18:30, в пятницу – в 10:30.

Существует возможность купить билеты на весь день:

На все концерты в галереях — 85/105 шекелей в день
На все концерты в галереях и один концерт в зале — 130/155 шекелей в день

На все концерты в галереях и два концерта в зале — 175/205 шекелей в день

(более дешевая цена – для «друзей музея», учащихся, солдатов и пенсионеров).

«Золотой билет» — вход на ВСЕ концерты во всех галереях и залах в течение всех трех дней фестиваля – 465 шекелей.

Начало джем-сейшнов в «Желтой подлодке» – в 23:30. Вход – свободный. По окончании концертов в Музее Израиля в 23:00 будет организована подвозка от музея до клуба «Желтая подлодка» на улице ха-Рехавим, 13.

Дополнительная информация и заказ билетов на сайте фестиваля: www.jerusalemjazzfestival.org.il

Маша Хинич. Все фотографии предоставлены руководством фестиваля. Заглавное фото  — © Kaupo Kikkas

">

В конце 19 века новые веяния европейского искусства проникают и в Норвегию, особенное влияние оказывают на норвежских художников-реалистов работы французских импрессионистов. Если раньше главной кузницей норвежских художников была Германия, Дюссельдорф и Мюнхен, а романтизм и реализм – основными направлениями в их творчестве, то в 80-х годах им на смену приходит Париж. А позже в 90-х годах сам Клод Моне проводит несколько месяцев в Норвегии, и очарованный ее суровой и величественной красотой создает около 30 своих северных эскизов.

Среди норвежских живописцев начинается увлечение пленэром, игрой света и тени, краски становятся ярче, теплее, все меньше становится социально окрашенных сюжетов. Одним из первых представителей реализма, почувствовавших новые веяния, был 

Кристиан Крог (13 августа 1852 — 16 октября 1925), художник и писатель, получивший, как и отец, юридическое образование, он одновременно учился и в Королевской школе рисунка, затем обучался живописи в Германии. В 1879 году он приехал в Данию, где познакомился с художниками «Скагенской группы» (мы говорили о ней в первой части статьи о датском импрессионизме), а еще через два года переехал во Францию, познакомился с Эдуардом Мане, оказавшим на него большое влияние.

 
После возвращения в Осло Крог начал преподавать в Академии искусств и ремесел, Эдвард Мунк, самый, наверное, известный норвежский художник, был его учеником. В 1888 году он женился на молодой художнице Оде Ларссон, у них родилась дочь, которую назвали Нана, Крогу - писателю были близки Золя и Мопассан.

В 90-х годах Крог преподавал в Париже, а затем был директором Художественной академии в Осло и ее профессором. Хотя Кристиана Крога считают представителем реалистического направления, он, однако, в своем творчестве 80-90-х годов 19 века проявлял себя и в импрессионистическом качестве, а позже даже и в экспрессионистском.

Современником и единомышленником Крога был художник, той же реалистической норвежской школы 
Эрик Теодор Вереншёлль (11 февраля 1855— 23 ноября 1938), родившийся в семье военного - коменданта городской крепости.Начинал свое обучение живописи сначала в родном городе Конгсвингере, затем в Осло, а продолжил, как и многие художники того времени, в Мюнхене.

 
Затем он едет на два года в Париж и "заражается" там натурализмом и пленэрной живописью импрессионистов. Вернувшись на родину, Вереншелль увлекается жанровыми сюжетами, пробует себя в графике, много работает над иллюстрациями сказок и саг.

Вереншелль, как и Крог, вносит свою лепту в развитие и обогащение норвежской живописи - легкость, воздух и свет в ее несколько тяжеловесный и мрачноватый реализм, но и его мы еще не можем относить к импрессионистам, хотя в творчестве Вереншелля уже явно проявляются импрессионистические черты.
Еще ближе подошел к импрессионизму
Ялмар Эйлиф Эммануэл Петерссен ( 4 сентября 1852— 29 декабря 1928), из бухгалтерской семьи, уже в 14 лет начал обучаться в Королевском колледже, а затем в Школе живописи в Экерсберге. 

Затем учеба в Королеваской Академии в Дании, за ней - в Академии художеств в Мюнхене, путешествует по Европе, особенно много времени проводит в Италии, а в Дании знакомится с художниками "Скагенской группы". Его привлекает портретная живопись, 

но для нас особенно интересны его пейзажи , особенно виды фарерского острова Сандё, где он проводил много времени. Как раз в этих работах хорошо проявляются импрессионистические тенденции его творчества, и даже влияние уже 

постимпрессионистов.
Работа над этой темой подарила мне возможность познакомиться со многими норвежскими художниками того времени, и одним из тех, кто произвел на меня впечатление большое своими пейзажами, был 
Йорген Соренсен (16 мая 1861 – 1 сентября 1894). 

Он родился в семье торговца, а в возрасте 7 лет из-за травмы стал инвалидом, с 12 лет начал заниматься изучением живописи и создавать собственные произведения, во многом под впечатлением творчества Кристиана Крога. В 1881 году Йорген познакомился и близко сошелся с Эдвардом Мунком, в 1884 побывал в Париже, 

на него оказало огромное влияние творчество импрессионистов, а позже и Фрица Таулова. Соренсен прожил короткую жизнь, но успел оставить свой яркий след в истории норвежской живописи.

Вот мы и подошли, наконец, вплотную к теме норвежского импрессионизма, самым значительным представителем которого, по мнению многих ценителей искусства, является 
Фриц Таулов (20 октября 1847— 5 ноября 1906). Родившись в семье далекой от искусства, его отец был аптекарем, юный Фриц проявлял способности к рисованию, и поступил Академию художеств в Копенгагене, а затем учился в Карлсруэ у известного норвежского художника-реалиста Ханса Гуде.

В 1875 году Таулов уезжает в Париж и проводит там 5 лет, попав под сильное влияние набирающего в ту пору силу импрессионизма. Кроме того он часто бывает в Дании и дружит с художниками «Скагенской группы», близко знакомится с Микаэлем Анкером.

В 1880 году Таулов возвращается в Норвегию, становится главным вдохновителем и организатором ежегодной «Осенней выставки» современного искусства в тогдашней Христиании, нынешнем Осло. Сам он всегда работал на пленэре, любил городские пейзажи, игру текущей речной воды, размеренную жизнь небольших городков.

В 1892 году Фриц Таулов переехал во Францию. В Париж. Он увлечен пейзажной живописью, все меньше уделяет внимания реалистическому воспроизведению деталей, а все больше стремится передать впечатление от неброской красоты городских и сельских видов, находя в них радость и тихое удовлетворение, особенное внимание уделяя изображению снега и зимней природы.

Фриц Таулов – один из немногих норвежских художников, получивших международную известность и финансовое благополучие еще при жизни, его работы можно увидеть не только в Норвегии, но и в разных музеях мира.

Еще один норвежский художник, причисляемый к импрессионистам, 
Хенрик Луис Лунд (8 сентября 1879— 23 декабря 1935) родился в Бергене, в семье военного и пианистки. Он был чрезвычайно одаренным ребенком, и уже в 20 лет у него состоялась первая персональная выставка, а в 1901 году он участвует в "Осенней выставке", созданной при активном участии Фрица Таулова и проходящей ежегодно в Осло. 

В 1904 - 1909 годах молодой художник живет в Копенгагене, получает там государственную стипендию и едет в Париж, где изучает современные тенденции во французском искусстве, подпадая под влияние не только импрессионистов, но уже и постимпрессионистов. Это очень хорошо видно в сравнении двух портретов. Написанный в спокойной коричневато-серой гамме портрет Кнута Гамсуна

и яркий, "постимпрессионистский", написанный уже в 20-е годы портрет трех известных людей Норвегии, среди которых и Кнут Гамсун.

Лунд много путешествует по Европе, дважды побывал в Америке, создал множество портретов известных людей того времени, например, Рузвельта, Муссолини, Герберта Уэльса. В последние годы он полностью перешел к постимпрессионистической манере.
Большой вклад в развитие норвежской живописи внес еще один художник, как и многие его товарищи по искусству, желавший внести свежую струю в "норвежский стиль", 
Торвальд Эриксен (18 июля 1868 -23 декабря 1939).Начав изучать право, юный Торвальд мечтал о карьере музыканта, 

но прервав учебу, поступил в Школу живописи, а переехав в Копенгаген, стал учеником Цартмана (помните главного учителя почти всех начинающих импрессионистов Дании?). Во время своей учебы в Италии и Париже он увлекается творчеством французских художников, в основном пишет спокойные, насыщенные светом и воздухом пейзажи.

Он все больше подпадает под влияние постимпрессионизма, работ Сезанна и Матисса, краски становятся темнее, контуры резче, но как и прежде от его картин веет покоем и умиротворением.

Торвальд Эриксен сумел соединить принципы импрессионизма и даже постимпрессионизма с традициями норвежского реализма в пейзажной живописи. Он стал своеобразным связующим звеном между ним и теми тенденциями, которые четко проявились после 1910 года под влиянием Матисса и символизма.
Ярким представителем этого направления в норвежской живописи, начинавшим свою карьеру как импрессионист, считается 
Харальд Оскар Сольберг (29 сентября 1869 — 19 июня 1935).

Еще в раннем детстве у Харальда проявился художественный талант, он стал художником-декоратором, а затем поступил в Королевскую школу искусств, самостоятельно занимался и брал уроки у Вереншелля и Петерсена. Как и многие, побывал в Копенгагене, где учился некоторое время в школе Цартмана.

После первых успешных выставок Сольберг сумел получить стипендию для продолжения образования, он едет в Париж, затем в Германию, перенимая некоторые французские постимпрессионистические и немецкие неоромантические тенденции.

Его картины иногда напоминают японские гравюры своей тщательностью в выписывании деталей и отображении света. Славу принесли ему пейзажи Рёруса и особенно Рондана в северной Норвегии. Зимний пейзаж в горах Рондана он писал много лет на протяжении свой жизни, постоянно улучшая и изменяя его.

Странно и печально закончилась его жизнь - он умер в полной безвестности в Осло в возрасте 65 лет.
Еще один норвежский художник, испытавший на себе сильнейшее влияние французского импрессионизма, но особенно постимпрессионизма Анри Матисса, а позднее экспрессионизма Эдварда Мунка, считавший себя неоимпрессионистом, 
Людвиг Карстен (8 мая 1876 - 19 октября 1926) родился в богатой семье строителя и уже в 13 лет начал брать уроки рисования. После окончания средней школы он много путешествовал по Европе,

жил в Мадриде и Париже, где вел богемную жинь, был очень вспыльчив и даже был исключен там на время из группы норвежских художников за постоянные пьянки и драки. Его творчество тоже получало неоднозначную критику, он не придерживался определенного направления, часто интерпретировал картины великих мастеров -Риберы, Рембрандта, Ван Гога , Матисса.

В 1905 году он посетил Мунка и однажды, пропьянствовав с ним всю ночь, наутро поссорился и подрался (у Мунка даже есть гравюра на эту тему). В 1913 году Людвиг женился и немного остепенился, жил с семьей в Копенгагене, а затем купил дом в Скагене, где в основном рисовал большие пейзажи и жанровые сцены.

Многие искусствоведы, отдавая должное перечисленным мною художникам, выделяют, тем не менее, одного из нео-романтиков, показавшим себя на первых этапах своего творчества прекрасным пейзажистом в импрессионистическом стиле, и считают его одним из великих норвежских художников. Этот художник - 
Николай Аструп (30 августа 1880— 21 января 1928), родился в семье священника, окончил классическую гимназию, после нее был домашним учителем для своих многочисленных братьев и сестер.

У него не было никакого специального образования, но была большая тяга к рисованию, он поступает в Христиании (Осло) в художественную школу и берет частные уроки. После окончания школы, получив стипендию, он смог поездить по Европе, а приехав в Париж, начать учиться в Художественной академии у Кристиана Крога.

Вернувшись в Норвегию, он писал пейзажи и готовился к выставке, которая прошла успешно в 1905 году и получила хорошие отзывы. Вскоре он женился, и у него один за другим родились 8 детей. У него были еще две большие выставки, очень доброжелательно встреченные публикой и критикой, он много путешествует, даже побывал с семьей в Алжире, проехав Германию, Италию и остановившись на некоторое время на обратном пути в Париже.

Долгие годы Аструп страдал от астмы и рано умер, в 47 лет, от воспаления легких. Считается, что его стиль настолько своеобразен, что не находит аналогов в норвежском искусстве и трудно поддается классификации. У него были два проходящие через многие картины мотива - 

"оживающие" деревья (что отсылает нас к символизму) и более близкий к нашей теме сюжет праздника с горящим костром вдалеке и сидящим на переднем плане спиной к нам человеком, чаще - ребенком.

Очевидно, этот сюжет был навеян какими-то давними детскими воспоминаниями.
Закончить свой небольшой обзор я хотела бы двумя работами Эдварда Мунка (12 декабря 1863— 23 января 1944), 

которые написаны на одну тему и считаются выполненными в импрессионистическом стиле. К ним требуется небольшое предисловие. Когда Эдварду было 5 лет умерла от туберкулеза его мать, а спустя девять лет от той же болезни скончалась его старшая сестра Лаура, которой было всего 15 лет.

Очевидно, что эти две смерти произвели на мальчика такое сильное и тяжелое впечатление, что этот сюжет еще часто повторялся в его творчестве уже во взрослом возрасте. Возможно, что пережитое им в детские годы горе повлияло в какой-то мере на формирование его характера и мрачного мироощущения.

Правда, вторая картина, написанная через 3 года после первой, выдержана уже в более светлых оптимистичных тонах. Но хотя он позже и говорил: «Я буду изображать живых людей, которые дышат, и чувствуют, и страдают, и любят», - Мунк еще много раз использовал в своем творчестве мотив "комнаты умирающего", а "Больная девочка" была им написана в шести вариантах.
Хочу только упомянуть об еще одном теперь уже русском художнике, Константине Коровине, который, как и Моне, побывав в Норвегии, был покорен величием и красотой ее природы и оставил нам несколько эскизов, вот один из них.

.

Итак, я постаралась вкратце рассказать о тех норвежских художниках, которые в определенные периоды своего творчества писали в импрессионистическом стиле, наиболее известным из них является Фриц Таулов, его считают родоначальником импрессионизма в Норвегии. 
Желающие могут посмотреть слайдшоу с музыкальным сопровождение (Эдвард Григ) по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=75T1-7V9NxM, или в отдельном посте следующей публикации.

Ссылки: 1. https://nkl.snl.no/

2.http://artyx.ru/books/item/f00/s00/z0000026/st022.shtml

3.http://scandistyle.ru/norvezhskaya-zhivopis-nachala-xx-veka/

4.http://www.norge.ru/budur_malekunst/

5.https://litlife.club/br/?b=204606&p=110

6.http://gallerix.ru/read/

Рассказ из трёх частей, но читается с большим интересом, очень рекомендую! 

Иону Дегену

Часть-1

В суде одного из городов Баварии слушалось дело начальника еврейского отдела местного гестапо Вальтера Штаубе.

Обвинением были представлены документы, доказывавшие активную роль подсудимого в депортации евреев. Картина дополнялась свидетельскими показаниями немногих уцелевших жертв, которые опознали Штаубе как офицера гестапо, руководившего погрузкой евреев в поезда. Несколько свидетелей видели его в транзитном лагере, где происходило дальнейшее формирование транспортов смерти. Один человек рассказал о посещении Штаубе в составе группы высокопоставленных чинов СС и гестапо Освенцима.

Все свидетели отмечали нескрываемое удовольствие, которое Штаубе получал от своей работы. В Освенциме он несколько раз подходил к смотровому глазку газовой камеры, наблюдая за умерщвлением людей и обмениваясь при этом замечаниями с другими офицерами. Перед уходом он сказал одному из них: «Получаешь настоящее удовлетворение, когда видишь результаты своей работы». Это слышали заключённые, обслуживавшие камеру. И вот теперь один из них, в качестве свидетеля обвинения, привёл эти слова в суде.

Адвокат Штаубе строил защиту по хорошо известному способу –подсудимый лишь выполнял приказы и, когда только мог, стремился облегчить участь арестованных. Перед началом допроса свидетелей защиты адвокат заявил, что намерен представить суду доказательства истинно гуманного отношения своего подзащитного к тем, кого он, по долгу службы, к сожалению, должен был преследовать.

Первыми свидетелями защиты были бывшие сослуживцы подсудимого. Все они характеризовали Штаубе как образцового офицера, добропорядочного бюргера и хорошего семьянина. Их показания, как и ожидалось, никак не повлияли на ход судебного разбирательства. И вот, когда казалось, что защита уже исчерпала свои скудные возможности представить подсудимого чуть ли не как жертву преступной системы, адвокат попросил вызвать в качестве свидетеля Якоба Бернштейна, доктора медицины.

В зал суда вошёл высокий красивый мужчина. На вид ему было не более сорока лет, хотя чувствовалось, что в действительности он намного старше. Лёгкой спортивной походкой Якоб Бернштейн направился к креслу свидетеля и сразу же привлёк внимание публики. Под элегантным светло –серым костюмом угадывалась атлетическая фигура. Особенно выразительным было лицо: высокий лоб, обрамлённый белокурыми волосами, красивый резко очерченный рот, голубые глаза. Если бы не имя свидетеля, отчётливо произнесённое адвокатом, его можно было бы принять за немца.

Свидетель назвал себя и поклялся на еврейской Библии говорить правду и только правду.

– Господин Бернштейн, какова ваша национальность? – задал адвокат свой первый вопрос.
– Я еврей.
– Знакомы ли вы с господином Штаубе?
– Да, я знаком с господином Штаубе.
– Не могли бы вы рассказать суду, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?
– Я познакомился с господином Штаубе в мае 1943 года, – начал свой рассказ свидетель. – В то время мы с женой скрывались на заброшенной ферме наших друзей, уехавших из страны. Господин Штаубе занимал тогда высокий пост в городском гестапо.
– Какой пост вы имеете в виду?
– Он был начальником еврейского отдела.
– Итак, вы скрывались на ферме. Продолжайте, пожалуйста.
– Мы вели незаметный образ жизни, Почти не выходили днём, не топили камин. Одним словом, старались никак не обнаружить себя. Так продолжалось около двух месяцев, и уже стало казаться, что мы сможем переждать войну в этом убежище. Но не выходить из дома совсем было невозможно. Однажды вечером мне потребовалось что-то в сарае позади дома. Не успел я выйти во двор, как залаяла собака, и к забору подошёл человек в одежде охотника. За плечами у него было охотничье ружьё, на длинном поводке он держал собаку. Человек вежливо поздоровался и спросил, как пройти кратчайшим путём к дороге, ведущей в город. Я объяснил, и незнакомец, поблагодарив, пошёл в указанном направлении. Подождав, пока он скрылся из виду, я вернулся в дом и рассказал жене о случившемся. Мы были очень встревожены и долго не могли уснуть. Весь день прошёл под впечатлением этого события. На следующую ночь нас разбудил шум подъехавшего автомобиля. Через минуту раздался громкий стук в дверь, и властный голос произнёс: «Откройте! Я знаю, что вы дома». Это был вчерашний охотник. На нём была форма офицера гестапо.

В этом месте свидетель сделал паузу и прикрыл лицо руками, как бы собираясь с мыслями. Молчание несколько затянулось, и адвокат счёл нужным прервать его.

– Итак, господин Бернштейн, это был офицер гестапо. Что произошло дальше?
– Офицер вошёл в дом. Увидев выражение обречённости на наших лицах, он сказал: «Прошу вас – успокойтесь. Я хочу помочь вам. Я знаю, что вы евреи и знаю, что это место небезопасно для вас. Я отвезу вас в более надёжное убежище. Пожалуйста, соберите необходимые вещи. Я жду вас в машине через двадцать минут». Мы понимали, что это арест и что «надёжное место» означает гестапо, а затем лагерь. Несколько странному поведению офицера мы не придали значения. Мы знали, что вводить свои жертвы в заблуждение подчёркнутой корректностью – известный приём гестапо. Мы быстро собрались и вышли к машине с двумя небольшими чемоданами. Офицер открыл багажник и предложил положить в него вещи. Затем он распахнул заднюю дверь и помог жене войт в машину. Я сел рядом с ней. Машина тронулась, и мы медленно выехали на просёлочную дорогу. Воцарилось молчание. Казалось, оно продолжалось очень долго, хотя мы отъехали от дома всего метров на двести. Наконец, офицер заговорил: «Меня зовут Вальтер Штаубе. Я начальник еврейского отдела гестапо. Как я уже сказал, вам не следует бояться. Я действительно отвезу вас в безопасное место». Почувствовав по нашему молчанию, что мы не реагируем на его слова, Штаубе вдруг добавил: «В противном случае я приехал бы в сопровождении полиции, не так ли?». Мы не ответили. «Ну хорошо, – сказал Штаубе. – Я понимаю ваше состояние. Скоро вы убедитесь, что я говорю правду. А сейчас расслабьтесь и отнеситесь к этой поездке, как к приятной прогулке на автомобиле в компании доброго приятеля. Пока же я хотел бы узнать ваши имена». Мы назвали себя, и снова наступило молчание. Примерно через час мы подъехали к небольшому двухэтажному дому. Вышла женщина, открыла ворота, и машина въехала в закрытый гараж.
– Не могли бы вы сказать нам, господин Бернштейн, что это был за дом? Принадлежал ли он гестапо или другому государственному учреждению? И кто была женщина, открывшая ворота? – этими вопросами адвокат перебил свидетеля.
– В тот первый момент мы, естественно, этого ещё не знали. Но сейчас я могу ответить на ваши вопросы вполне определённо. Это был частный дом, принадлежавший господину Штаубе, а женщина была госпожа Гертруда Штаубе.
– Продолжайте, господин Бернштейн. Машина въехала в закрытый гараж. Что произошло дальше?
– Мы вышли из машины, и господин Штаубе провёл нас в дом через внутренний вход. В гостиной он представил нас своей жене. Оба они были очень любезны и вели себя как гостеприимные хозяева. Госпожа Штаубе проводила нас в заранее приготовленные две небольшие комнаты в подвальном этаже дома и сказала, что отныне мы будем жить там.
– Следует ли понимать вас таким образом, господин Берштейн, что супруги Штаубе предложили вам и вашей жене убежище в своём доме? – спросил адвокат.
– Да, именно это я имею в виду, – ответил свидетель.
– Могу ли я спросить вас, господин Бернштейн, как долго вы прожили в доме господина Штаубе? – задал следующий вопрос адвокат.
– До конца войны, – ответил свидетель.

В зале суда воцарилась напряжённая тишина. Наконец, судья взглянул на часы, ударил молотком и объявил, что заседание окончено, и продолжение допроса свидетеля переносится на следующий день.

Вечерние газеты вышли с сенсационными заголовками: «Офицер гестапо спас еврейскую семью», «Сотрудник гестапо рисковал жизнью ради спасения евреев». Утреннее заседание суда началось при переполненном зале. Адвокат продолжил допрос свидетеля.

– Таким образом, господин Бернштейн, вы находились в доме господина Штаубе до конца войны, то есть около двух лет. За столь долгое время между вами должны были сложиться определённые отношения. Каковы были эти отношения?
– Я бы определил их как весьма корректные. Супруги Штаубе относились с пониманием к нашему положению. Нам ни разу не дали понять, что мы нежеланные гости. В то же время по обоюдному молчаливому согласию наши отношения никогда не переходили определённую границу.
– Какую границу вы имеете в виду?
– Супруги Штаубе проявляли большой такт и понимание, но избегали какой-либо сердечности.
– Вносило ли это дискомфорт в вашу жизнь?
– Я бы этого не сказал. Правда, нам потребовалось некоторое время, чтобы отношения вошли в определённое русло. Но в итоге, отсутствие эмоциональной окраски придало им естественность и стабильность.
– Не могли бы вы, господин Бернштейн, дать нам общее представление о том, как проходила ваша жизнь в доме господина Штаубе?
– Наша жизнь проходила достаточно однообразно. В подвальном этаже была небольшая кухня, где моя жена готовила. Продуктами нас снабжала госпожа Штаубе. Мы имели возможность пользоваться довольно обширной домашней библиотекой. В ней было много книг по психологии и смежным областям, которые меня как врача, особенно интересовали. Моей жене было любезно разрешено играть на пианино, стоявшее в гостиной. Нередко она и госпожа Штаубе играли в четыре руки. Я и господин Штаубе иногда играли в шахматы. Когда в доме собирались гости, нас просили не выходить из наших комнат, Общая дверь в подвальное помещение закрывалась на ключ. Примерно раз в месяц супруги Штаубе приглашали нас на ужин. Это вносило разнообразие в нашу жизнь.
– Господин Бернштейн, о чём вы разговаривали во время этих ужинов? – задал вопрос адвокат.
– Темы были самые разные – литература, искусство, медицина.
– Обсуждали ли вы военное положение Германии и политику Гитлера в отношении евреев?
– Насколько я помню, военная тема почти не затрагивалась, если не считать, что господин Штаубе вплоть до середины 1944 года выражал твёрдую уверенность в победе Германии. Что касается преследования евреев, то этот вопрос был поднят господином Штаубе только однажды.
– Не могли бы вы вспомнить, что именно говорил Штаубе по этому вопросу?
– Да, я хорошо помню, что было сказано. Он говорил, что не разделяет политику Гитлера и глубоко сожалеет о том, что происходит. Он сказал, что когда принял назначение на должность, то был уверен, что речь идёт о переселении евреев за границу – в Палестину, на Мадагаскар или куда-либо ещё. Он добавил, что как начальник еврейского отдела делает всё, что в его силах, чтобы облегчить участь евреев. Но вынужден быть очень осторожным.
– Привёл ли господин Штаубе в качестве примера своего отношения к евреям тот факт, что он предоставил убежище вашей семье?
– Нет, этот факт не был упомянут.
– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, – обратился адвокат к судье.
К допросу свидетеля приступил обвинитель.
– Господин Бернштейн, как вы можете объяснить тот факт, что подсудимый, который отправил в лагеря смерти тысячи евреев, спас именно вашу семью? – задал свой первый вопрос обвинитель.
– Возражение, Ваша честь, – вмешался адвокат, – вопрос не входит в область компетенции свидетеля.
– Возражение принимается, – сказал судья.
– Хорошо, В таком случае я хотел бы спросить уважаемого свидетеля – задавал ли он или его жена вопрос самим себе: почему подсудимый предоставил им убежище в своём доме? – спросил обвинитель.
– Да, мы с женой задавали себе такой вопрос.
– И каков был ваш ответ на него?
– Мы не смогли найти удовлетворительного ответа. Нам пришлось принять объяснение самого господина Штаубе, что он делает всё возможное для облегчения участи евреев. Очевидно, в нашем случае он смог пойти на такой шаг без риска для самого себя.
– Вы хотите сказать, что подсудимый не рисковал, пряча вас в своём доме?
– Я думаю, что дом господина Штаубе был вне подозрений. Рисковать он мог лишь, когда перевозил нас с фермы. Но, смею утверждать, при этом нас никто не видел. И, как я могу предполагать, именно это позволило господину Штаубе оставить нас в своём доме. Впрочем, это только моё предположение. Мне трудно ответить на ваш вопрос с большей определённостью.
– Господин Бернштейн, не допускаете ли вы возможность того, что подсудимый, пряча вас в своём доме, готовил себе алиби на будущее, когда неизбежно пришлось бы отвечать за совершённые преступления?
– Возражение, Ваша честь, – поднялся со своего места адвокат.
– Возражение не принимается. Свидетель может отвечать, – заявил судья.
– Насчёт алиби. В такую возможность трудно поверить. Господин и госпожа Штаубе должны были быть великими актёрами, чтобы играть роль около двух лет и ни разу не выдать себя. Смею заметить – я не только врач, но и неплохой психолог. И думаю, за это время мог бы заметить какие-либо корыстные мотивы в их поведении, если бы они были.
– Господин Бернштейн, не можете ли вы вспомнить, высказывал ли подсудимый в разговоре с вами сомнения в победе Германии? И если да, то к какому времени это относится?
– Да, такие сомнения мне запомнились. Я точно помню, что они относятся к середине 1944 года.
– Вы уверены, что это была середина 1944, а не 1943 года?
– Да, я в этом уверен.
– Следует ли понимать вас таким образом, господин Бернштейн, что вы уже находились в доме подсудимого около года, прежде чем впервые услышали от него сомнения в победе Германии?
– Да, именно так.
– Я бы хотел уточнить ещё раз – в то время, когда подсудимый предоставил вам убежище в своём доме, он был абсолютно уверен в победе Германии?
– Я могу лишь сказать, что в течение первого года нашего пребывания в доме господина Штаубе вопрос о ходе войны затрагивался мимоходом два или три раза, и господин Штаубе выражал твёрдую уверенность в конечной победе Германии.
– Это очень важный момент. В таком случае – каким же образом вы и подсудимый представляли себе ваше будущее после победы Германии? Полагаю, вы не могли не думать об этом и не обсуждать этот вопрос с подсудимым.
– Да, этот вопрос обсуждался. Господин Штаубе заверил меня, что после войны, когда обстановка в Европе нормализуется, он переправит нас в Швейцарию.
– По чьей инициативе был поднят вопрос о вашем будущем – вашей или подсудимого?
– Ни я, ни моя жена не считали возможным ставить этот вопрос прямо. Но господин Штаубе понимал, что нас не может не беспокоить наше будущее. Поэтому однажды он сам затронул этот вопрос и рассказал о своих планах насчёт Швейцарии.
– Возвращался ли подсудимый к швейцарскому варианту после середины 1944 года, когда, по вашим словам, он начал сомневаться в победе Германии?
– Нет, больше эта тема не затрагивалась.
– Господин Бернштейн, не могли бы вы рассказать, когда и при каких обстоятельствах вы покинули дом подсудимого?
– Это произошло на следующий день после окончания войны, Господин Штаубе сообщил нам, что в город вошли американские войска и что отныне нам ничто не угрожает. Он добавил, что по своему усмотрению мы можем оставаться в его доме ещё некоторое время или покинуть его – как нам будет угодно.
– И что вы предпочли?
– Мы покинули наше убежище в тот же день.
– Как проходило ваше прощание с подсудимым и его женой?
– Столь же корректно, как и наши отношения на протяжении двух минувших лет. Мы обменялись рукопожатиями и поблагодарили супругов Штаубе за то, что они сделали для нас.
– Не могли бы вы вспомнить, что было сказано подсудимым в момент прощания?
– Мне сейчас трудно вспомнить точные слова, но общий смысл сводился к тому, что господин и госпожа Штаубе были рады оказать нам гостеприимство и что они желают нам как можно быстрее и успешнее вернуться к нормальной жизни.
– Не говорил ли подсудимый, что ему может потребоваться какая-либо ответная услуга от вас в будущем.
– Нет, не было никаких разговоров об ответной услуге.
– Может быть, об этом было сказано не прямо, а косвенно? Возможно – намёком?
– Нет, ни косвенно, ни намёком.
– Господин Бернштейн, как сложилась ваша жизнь после войны?
– Вскоре мы уехали в Англию, где жила сестра моей жены. Я открыл там частную практику и до сегодняшнего дня работаю в своём кабинете.
– А чем занимается ваша жена?
– Моя жена умерла полгода назад.
– Примите мои соболезнования, господин Бернштейн. Я хотел бы спросить вас – встречались ли вы с подсудимым или его женой после войны?
– Нет, мы ни разу не проезжали в Германию.
– Возможно, вы переписывались?
– В 1946 году мы получили новогоднюю открытку от супругов Штаубе и с тех пор обмениваемся новогодними поздравлениями.
– Каким образом они узнали ваш адрес?
– Мы оставили им адрес наших родственников в Англии.
– Подсудимый попросил вас об этом или вы сами предложили его?
– Насколько я помню, моя жена предложила адрес госпоже Штаубе.
– Не могли бы вы рассказать, как это произошло?
– Во время прощания госпожа Штаубе спросила, каковы наши планы на будущее. Мы сказали, что намерены переехать в Англию. Госпожа Штаубе заметила, что она бывала в Англии до войны и хотела бы опять съездить туда, когда позволят обстоятельства. Она добавила, что была бы рада снова увидеться с нами. Поэтому моя жена оставила ей адрес своей сестры.
– Приезжала ли госпожа Штаубе в Англию после войны?
– Я этого не знаю. Если госпожа Штаубе и бывала в Англии, то нам она об этом не сообщала.
– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, Ваша честь, – обратился обвинитель к судье.

Тишина, царившая в зале, вдруг сменилась глухим шумом, который быстро нарастал и превратился в гул множества голосов. Судья ударил молотком и попросил тишины. Гул мгновенно прекратился. Судья ещё раз ударил молотком и объявил, что суд удаляется на совещание.
В этот момент из первого ряда поднялась интересная моложавая женщина лет сорока с небольшим и быстро подошла к барьеру, за которым находился подсудимый. Это была Гертруда Штаубе. Они обменялись долгим выразительным взглядом, который был понятен только им. Подсудимый наклонился вперёд и их лица сблизились.

– Кажется, всё идёт хорошо, – прошептала она одними губами.
– Как будто бы да. Это было бы невозможно без твоей самоотверженной помощи, дорогая – так же тихо промолвил Штаубе, сделав ударение на последних словах.

Гертруда Штаубе удивлённо посмотрела на мужа. Каждый из них вспомнил в эту минуту ту бессонную ночь в феврале 1943 года, когда Штаубе вернулся с секретного совещания в Берлине. Из того, что он узнал, Штаубе вынес твёрдое убеждение, что война проиграна и поражение Германии – лишь вопрос времени. Он был удивлён, что его коллеги, включая высших руководителей, не замечают эту огненную надпись на стене. Впрочем, Штаубе всегда отличался способностью видеть дальше и больше других. Он умел анализировать факты, извлекать из них нужную информацию и делать правильные выводы.

По дороге домой Штаубе думал только об одном – как избежать ответственности после войны. Он перебрал и методично проанализировал несколько вариантов, но все они были либо банальными, либо слишком рискованными. Он знал, когда наступит время, многие его сослуживцы прибегнут именно к этим примитивным решениям. Они включали и бегство в Южную Америку, и уход в подполье в Германии, и даже пластическую операцию. Все эти варианты были отвергнуты один за другим. Штаубе был известен в кругах гестапо как человек с воображением, способный находить нестандартные и неожиданные решения. Именно это ценило в нём начальство и вызывало уважение и зависть коллег. И сейчас, сидя на заднем сиденье автомобиля, Штаубе лихорадочно искал решение.

Ясно было одно – его план должен отличаться от всего, что может придти в голову другим. И в этом – залог успеха. Штаубе не сомневался, что решение придёт. Надо только чётко сформулировать проблему и атаковать её с разных направлений, в том числе с самых неожиданных и невероятных. Он начал с проблемы. Попытался дать ей определение в терминах уголовного права, международных конвенций, христианской морали. Получалось громоздко и наукообразно. Внезапно его осенило – проблема проста и очевидна. Её можно назвать одним словом – «евреи». И нечего больше голову ломать. «Евреи» – это и суть проблемы и её определение. В тот же момент Штаубе интуитивно почувствовал, что это простое и чёткое определение укажет ему и путь решения.
По странной ассоциации он вдруг вспомнил свою дипломную работу, за которую удостоился похвалы профессора Бирнбаума. Называлась она «Психологический аспект поведения человека в экстремальных условиях». Профессор особо отметил его тезис о том, что только нестандартное поведение обеспечивает наилучшую адаптацию к таким условиям. «Вальтер, мне нравится ваш творческий подход. Вас ждёт блестящая научная карьера» – сказал он, вручая ему диплом магистра психологии. «Кто может знать, что его ждёт? – подумал Штаубе. – Знал ли профессор, что его собственная карьера закончится в Дахау?»

Докторская диссертация «Психология и раса» обратила на себя внимание, и Штаубе получил заманчивое предложение принять непосредственное участие в грандиозном национальном проекте, который должен был изменить судьбу не только Германии, но и всей Европы. Научную карьеру пришлось на время отложить – проект требовал не столько творческой, сколько рутинной работы. Суть её с предельной чёткостью сформулировал рейхсминистр Геббельс: «Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет для этого ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать радикально, последовательно и беспощадно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, обернётся для наших потомков пользой и счастьем». Эти слова ещё раз показали Штаубе, насколько прав и дальновиден был его кумир Рихард Вагнер, которому немецкий язык обязан понятием «окончательное решение еврейского вопроса». Цитатой из письма этого великого композитора к баварскому парламенту Штаубе украсил свою диссертацию: «Евреи, как мухи и крысы: чем больше вы их уничтожаете, тем больше они плодятся. Против них не существует иного средства, кроме тотального уничтожения. Еврейская раса родилась как враг человечества и всего человеческого. И особенно враг всего немецкого… Их нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, любыми способами, включая ядовитые газы». Только теперь, после слов рейхсминистра, Штаубе понял глубокий смысл фрагмента из арии Кундри, героини оперы Вагнера «Персифаль»: «Кто ты, неизвестный путник? Ты устал, и твои руки обагрены кровью. Но если они обагрены еврейской кровью, тогда ты желанный гость в моём доме». Впервые в истории Германии высокое искусство и государственная политика слились в единую национальную концепцию.

Политика вражеских стран в этом вопросе не вызывала у Штаубе беспокойства. Как начальник еврейского отдела, он регулярно получал информацию из министерства пропаганды об отношении правящих кругов США, Англии и Канады к «окончательному решению». Она убеждала его в том, что у них нет каких-либо претензий к Германии. Так, в 1939 году, после демонстративно-устрашающей Хрустальной ночи, американские власти не разрешили сойти на берег девятистам еврейским беженцам, прибывшим из Гамбурга на теплоходе «Сент-Луис», Все они вынуждены были вернуться в Германию. В том же году Конгресс отклонил законопроект, разрешавший въезд в США из рейха двадцати тысячам еврейских детей в возрасте до 14 лет. Во время его обсуждения федеральный комиссар по иммиграции Джон Хугелинг заявил: «Проблема с законопроектом в том, что двадцать тысяч детей очень скоро вырастут в двадцать тысяч омерзительных взрослых». Судя по тому, что Хугелинг не был уволен, эти слова отражали позицию Белого дома. Опрос, проведенный в разгар войны в 1942 году, показал, что на одного американца, считающего немцев главной угрозой для США, приходятся четверо, считающих таковой евреев. Когда Штаубе узнал об этом, у него даже мелькнула забавная мысль, что не объяви фюрер в декабре 1941 года войну Америке, она бы с готовностью включила своих евреев в германскую программу «окончательного решения». Попадались среди получаемой им информации и высказывания, забавлявшие его чисто американской наивностью, замешанной на дремучем невежестве. Так, например, один из руководителей влиятельного Американского Легиона полковник Джон Тейлор был убеждён, что «Еврейские беженцы – это пятая колонна. Они не имеют мужества и патриотизма, чтобы оставаться в Германии и вести там борьбу за свои права».

Однако после первых впечатляющих успехов что-то пошло не так, как это всегда происходило в истории, когда дело касалось евреев. Он понимал, что после поражения Германии всё изменится, и союзники постараются представить «окончательное решение» как преступление против человечности. Поэтому настало время думать не о счастье потомков, а о собственной шкуре… Штаубе ощутил знакомый азарт творчества. Так обычно бывало, когда он приближался к своим знаменитым нестандартным ответам на трудные вопросы. Решение проблемы было где-то совсем близко. Мозг Штаубе работал с быстротой аналитической машины. Наконец, он выдал ключевую формулу: проблема «евреи», решение – тоже «евреи». Только евреи могут спасти его. О, великий Парацельс! Подобное лечат подобным. Ещё не проработав технические детали, Штаубе почувствовал удовлетворение от того, с какой оригинальностью поставлена задача. Вскоре пришло и решение. Оно было простым и изящным, а главное нестандартным – он должен спрятать еврея в своём доме! Cнова вспомнился проницательный профессор Бирнбаум. «Браво, Вальтер, браво! – мысленно воскликнул он. – Вряд ли кто-нибудь из коллег додумается до этого». Штаубе начал говорить и думать о себе в третьем лице. Это был признак того, что он очень доволен собой. К дому подъезжал в приподнятом настроении. Он насвистывал мелодию из «Гибели богов» и сравнивал себя с шахматистом, который нашёл путь к победе в трудном, почти безнадёжном положении.

В ту же ночь он рассказал всё жене и убедил её принять его план. Затем они перешли к практическим вопросам. Прежде всего обсудили, какими должны быть те евреи, которые могли бы жить в их доме неопределённо долгое время. Они решили, что идеальным вариантом была бы интеллигентная семейная пара, желательно без детей. Супруги Штаубе наметили также наиболее рациональную линию поведения по отношению к будущим постояльцам. Они рассмотрели различные сценарии: сердечность, корректность, открытая критика Гитлера, чувство вины за его расовую политику. И в итоге остановились на корректных отношениях с проявлением определённого понимания и такта. Именно поэтому ребёнок был нежелательным – дети требуют проявления чувств. Сценарий предусматривал также снабжение «гостей» тщательно откорректированной информацией о событиях в Германии и в мире.

Штаубе приступил к поиску подходящих евреев. Но те, которые были ему нужны, никак не попадались. Тогда он решил попробовать что-нибудь другое. Через некоторое время подвернулся довольно спорный вариант – мать с 18-летней красавицей дочерью. После долгих обсуждений и колебаний Штаубе тайно привёз их в дом. Но несчастные женщины были так напуганы, что никому и ничему не верили. Девушка всё время молчала, а мать постоянно подозревала какой-то коварный замысел в отношении дочери. Это вносило напряжённость в жизнь супругов Штаубе. Через неделю они поняли, что этот вариант потребует от них нечеловеческих усилий.

Штаубе сказал женщинам, что появилась возможность переправить их в Швейцарию. Он лично посадил их в специальный «еврейский» автобус, который якобы направлялся к границе, а на самом деле – в транзитный лагерь по пути в Дахау. Штаубе предупредил женщин, чтобы они ни о чём не разговаривали с другими пассажирами. Его машина шла впереди автобуса.

Через двадцать километров он остановил автобус и предложил пассажирам выйти и устроить лёгкий завтрак, так как впереди ещё долгий путь. Когда люди располагались на открытой поляне, он сказал матери с дочерью, что хотел бы поговорить с ними наедине и попросил их отойти подальше. Он указал на укромное место, отделённое от поляны густым кустарником. Как только женщины перешли туда, Штаубе подозвал шарфюрера Курта. Это был двухметровый верзила, известный своей огромной силой и такой же жестокостью. Раньше он служил в личной охране Гиммлера, но был отчислен за какую-то провинность. Штаубе спросил Курта – не кажется ли ему, что те две еврейки собираются сбежать?

– Что имеет в виду господин штурмбанфюрер?
– Я считал тебя более сообразительным, Курт, – ответил Штаубе. – Ты забыл, что следует делать при попытке к бегству?
Шарфюрер понял. Он медленно подошёл к женщинам и выстрелил им в затылок. Вернулся и громко доложил, чтобы слышали все.
– Убиты при попытке к бегству, господин штурмбанфюрер.

Потом был старик, бывший учитель. С ним возникла другая проблема. Вся его семья находилась в лагере, и он постоянно твердил, что хочет быть с нею. Наконец, Штаубе не выдержал и повёз его в лагерь. Дорога проходила вдоль глубокого ущелья. В небе парили орлы. Их гнездо было на уступе отвесной скалы с другой стороны ущелья.
– У меня есть бинокль. Не хотите ли полюбоваться птенцами? – спросил Штаубе.
Старик, молча, пожал плечами. Штаубе остановил машину, и они подошли к обрыву. Он протянул старику бинокль и показал, в каком направлении смотреть. В окуляре, будто на расстоянии вытянутой руки, появилось гнездо с двумя птенцами и орёл с добычей в клюве.
– Ну как, красивое зрелище? – спросил Штаубе.
– Свободные птицы, летают, где хотят, – сказал старик, возвращая бинокль.
Он снова повернулся лицом к гнезду. Сильный удар в спину сорвал его со смотровой площадки. «А-а-а… » – разорвал тишину крик человека, летящего в пропасть. Штаубе проводил его взглядом.
– Полёт делает свободным, – философски заметил он и навёл бинокль на орлиное гнездо…

Через неделю, просматривая агентурные донесения, Штаубе обнаружил письмо крестьянина. В нём говорилось, что на некой заброшенной ферме вот уже два месяца живёт подозрительная пара. Хотя эти двое, мужчина и женщина, не похожи на евреев, автор письма всё же думает, что они евреи, скрывающиеся от властей. Так в доме Штаубе появились Якоб и Клара Бернштейн.

Госпожа Штаубе, уже наученная предыдущим опытом, придирчиво присматривалась к ним первые дни и каждый вечер сообщала мужу о своих впечатлениях. Итог первой недели был явно не в пользу гостей. Хозяйка дома обнаружила у них массу недостатков. Её особенно раздражали быстрые многозначительные взгляды, которыми Бернштейны обменивались между собой. Их ответы на любые вопросы, даже самые нейтральные, были какие-то уклончивые, всегда с недомолвками. Госпожа Штаубе чувствовала себя так, будто она чем-то виновата перед этими евреями. Наконец, она заявила мужу, что он должен убрать их из дома. На этот раз Штаубе воспротивился. Он настоял на том, чтобы дать евреям ещё неделю и уж тогда решать, что делать. «Скрывающихся евреев остаётся очень мало, – добавил он, – и вполне может оказаться, что мы вообще останемся без приемлемого варианта». С этим доводом госпожа Штаубе вынуждена была согласиться. Прошла ещё неделя, и она сделала уступку мужу, решив, что Бернштейнов, пожалуй, можно оставить. Первое время она предпринимала огромные усилия, чтобы держать себя в руках, но постепенно втянулась в эту игру и даже стала находить в ней своеобразное удовольствие. До замужества она закончила театральную школу и мечтала о карьере актрисы. Сейчас ей очень пригодились уроки сценического мастерства, и она без особого труда вошла в роль гостеприимной и доброжелательной хозяйки.

Один из самых трудных эпизодов за эти два года был связан с приездом их сына, офицера зондеркоманды. В конце 1944 года команду перебросили в Венгрию, где шла ликвидация евреев. Генрих получил недельный отпуск и навестил родителей. Бернштейнов снабдили всем необходимым и предупредили, что всё это время они не смогут покидать своё убежище.

Генрих был полон плохих предчувствий относительно исхода войны, но в то же время одержим заданием зондеркоманды в Венгрии и стремлением выполнить его как можно лучше. Дома он скучал. Все его сверстники были на фронте, и общаться было не с кем. В один из дней он решил покататься на лыжах и направился в подвал, где они хранились. Мысль о лыжах появилась у него неожиданно, когда отца не было дома. Он толкнул дверь и, увидев, что она заперта, попросил у матери ключ. Та ответила, что ключ у отца, и она не знает, где он хранит его. «Не беда, – сказал Генрих, – открою без ключа. У меня не так уж много времени, чтобы отказываться от лыж в такой прекрасный день». И он пошёл в гараж за инструментами.

Гертруда Штаубе позвонила мужу и попросила его срочно приехать. Сыну она сказала, что отец только что звонил и будет дома через тридцать минут, так как должен переодеться в форму для встречи начальства из Берлина. Генрих решил подождать и не ломать замок. Госпожа Штаубе встретила мужа у ворот и рассказала, в чём дело. Он сразу же прошёл с Генрихом в кабинет и приступил к разговору, который, как он надеялся, удастся избежать. Он знал Генриха и понимал, что разговор будет трудным. Гитлерюгенд, школа СС, фанатичная преданность фюреру – всё это не оставляло иллюзий, что сыну можно будет легко объяснить ситуацию и заручиться его лояльностью.

– Нам надо серьёзно поговорить, Генрих, а времени до твоего отъезда почти не остаётся, – начал Штаубе. – Ты ведь знаешь, в чём состоит моя работа. В сущности, мы с тобой делаем общее дело – я в тылу, ты на фронте. И я горжусь этим.
– Я тоже, отец, – ответил Генрих.
– Мы должны быть беспощадны к врагам рейха, – продолжал Штаубе. – Но война идёт к концу, и пора подумать, как мы будем жить после неё. Поэтому я хочу услышать от тебя прямую и откровенную оценку нашего военного положения. Я спрашиваю не только как старший офицер, но и как отец, которому ты должен полностью доверять.
– Хорошо, отец. Я думаю наши шансы выиграть войну не велики. Но почему ты спрашиваешь об этом? – удивился Генрих.
– Если Германия проиграет войну, она будет оккупирована врагом. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли?
– Допустим. Это вполне вероятно. Но я всё же не понимаю, почему ты вдруг начал этот разговор?
– Когда мы проиграем, главными кандидатами на эту роль станут германские офицеры, которые честно выполняли свой долг перед родиной, следуя присяге и приказам командиров, и которым нечего стыдиться. Твой отец, Генрих, один из таких офицеров. – Штаубе терпеливо, осторожно и с достоинством подводил сына к ответу.
– Ах, вот что тебя беспокоит, отец! Скажу прямо, меня это не волнует. Мы выполняем приказ фюрера. И, что касается меня и моих солдат, мы выполним его при любых обстоятельствах и независимо от того, каковы будут последствия для нас лично. Европа должна быть очищена от евреев – такова директива рейхсфюрера Гиммлера.
– Прекрасно, Генрих, прекрасно. Но представь, что у тебя есть две возможности. Одна – ликвидировать десять тысяч евреев и после войны быть обвинённым в геноциде. И другая – ликвидировать девять тысяч девятьсот девяносто девять, а одному великодушно сохранить жиз