Впервые гастролирующий в Израиле Национальный Китайский Балет «Ляонин» представляет «Корсар» - одно из лучших классических произведений. Полная красочная версия классического балета на музыку Адана, Делиба и Дриго, 40 танцовщиков - январь 2017, Герцлия, Беэр-Шева и Хайфа.

Спектакли проходят в честь 25-летия дипломатических отношений между Израилем и Китаем.

«Корсар» - красочный балет на приключенческую тему из жизни корсаров: экзотический сюжет разворачивается, как пестрый, многоцветный восточный ковер, поражая необузданными страстями, обилием драматических ситуаций, многократным чередованием опасности и спасения. 

До сих пор классические постановки в европейском понимании классики – будь то опера или балет, ставящиеся в Китае, вызывают недоумение и любопытство. Западное искусство в далекой Азии? Каноны классики в иных традициях? Именно так – и классика доведена почти до абсолюта благодаря китайскому стремлению к перфекционизму, к умению перенимать от Европы лучшее и благодаря неожиданным эффектам, идущим от традиций этнических танцев.

Национальный Китайский балет - «Ляонин Балет» - был основан в 1980-м году (после свержения режима Мао) в одной из северных провинций Китая. Цель этого ансамбля – знакомство зрителей с мировым классическим балетом, и в тоже время создание собственных художественных произведений с китайской спецификой, исследования традиций китайской школы балетного искусства.

«Ляонин Балет» за годы своей работы наладил контакты с деятелями западного балетного театра. И в результате репертуар труппы постоянно обогащался работами ведущих мировых хореографов и «Ляонин Балет» присоединился к мировой «классической» лиге, уже поставив на своей сцене такие спектакли, как «Лебединое озеро», «Корсар», «Дон Кихот», «Щелкунчик», «Золушка», «Жизель», «Спящая красавица», «Раймонда», «Сильфида», «Спартак» и другие. Одновременно в репертуаре этого ансамбля существуют и балеты в этническом стиле – «Лян и Чжу», «Лунный свет над прудом» (удостоенный национальной премии), «Павлин», «Феи пиона», современный балет «Последний император», показанный во многих странах мира, новый классический балет «Четыре времени года».

Труппа «Ляонин Балет» также активно участвует в международном обмене танцовщиков, сотрудничая с балетными труппами США, Италии, Австралии, Франции, Японии, Кубы, России, Канады и других стран. В 1994 году при «Ляонин Балете» была основана школа, где занимаются 600 человек – в Китае всегда умели искать таланты, благо масштабы это позволяют - масштабы и педагоги, многие из которых приехали в Ляонин из России, и надо отметить, что именно постановки из классического русского репертуара, подготовленные российскими хореографами, прославили «Ляонин Балет» не только в Поднебесной, но и далеко за ее пределами. 

Балету провинции Ляонин всего 36 лет. Но, несмотря на возраст, он считается одним из лучших в Китае - его уже приравнивают к национальному достоянию нематериального культурного наследия. Артисты из Ляонина - а в трех кастах труппы их 210 человек - не раз становились призерами и победителями многих международных конкурсов. Всемирную славу им принесли спектакли «Спартак», «Корсар», «Лебединое озеро», «Ромео и Джульетта», репетициями которых руководил знаменитый российский хореограф и режиссер Юрий Григорович. Китайские танцовщики с огромным уважением относятся к русской балетной школе, ориентируясь в своем творчестве на ее лучшие образцы. 

Будущих мастеров сцены для труппы готовят в хореографическом училище и школе в городе Шэньян. Здесь постигают азы танцевального искусства более 600 детей - с первого по седьмой классы. И хотя обучение платное, вступительный конкурс огромный.
Руководители Ляонинского хореографического училища с гордостью отмечают, что ориентируются на Академию русского балета имени А.Я. Вагановой. Прекрасные результаты приносит обмен учениками с российскими училищами. Но главный залог успеха - это, конечно же, приглашенные иностранные педагоги, среди которых есть россияне. 

*****

Балет «Корсар» (либретто А. Сен-Жорж и Ж. Мазилье по поэме Дж. Байрона) – один из признанных шедевров романтического балета. Наравне с другим знаменитым шедевром Адана, балетом «Жизель», он входит в золотой фонд мирового балетного репертуара. До Адана поэму Байрона на музыкальную сцену переносили и другие композиторы, в частности Дж. Верди сочинил одноименную оперу в 1848 году. Ставились и балеты. Первая известная балетная постановка под аналогичным названием прошла в театре Ла Скала в Милане в 1826 году в хореографии итальянского балетмейстера Джованни Гальцерани, но все эти балеты до настоящего времени не сохранились.

Премьера балета состоялась в 23 января 1856 г. на сцене Opéra de Paris (Garnier); в России он был впервые поставлен 12 января 1858 г. в Большом театре Петербурга знаменитым хореографом Жюль-Жозефом Перро. Либреттисты балетных спектаклей XIX века Жюль Анри Вернуа де Сен-Жорж и Жозеф Мазилье нарисовали красочную картину из жизни корсаров. Со времени постановки спектакля менялась хореография, добавлялись музыкальные номера, но сюжет оставался прежним с 1856 год до наших дней.

«Ляонин Балет» показывает красочную эффектную постановку при участии 40 танцовщиков, впервые представленную в 2009 году, получившую прекрасные отзывы критиков и с тех пор продолжающую покорять балетные сцены мира.

Лондонская The Independent так пишет о постановке «Корсар» - «Яркость, эффектность, потрясающие костюмы и декорации, не говоря уже о танце самих «морских пиратов». Прекрасный балетный праздник».
The Observer: «Балет, полный фантазии. Если вы никогда не посещали классические спектакли, то стоит начать с «Корсара» от «Ляонин Балет».

Герцлия, Центр сценических искусств, 21, 22, 23 и 24 января 2017 года. Начало спектаклей в 20:30 (1-700-70-2929 или www.hoh-herzliya.co.il)
Беэр-Шева, Центр сценических искусств, 26 января, четверг, 20:00 (*8557 www.mishkan7.co.il)

Хайфа, Центр конгрессов, 28 января, суббота, 20:30 (www.Barak-tickets, 04-8377777)

Заказ билетов - http://bestbravo.co.il/announce/53264

Линк на видео: https://www.youtube.com/watch?v=WxLdSx-NOMI

Фотографии предоставлены организаторами гастролей.

vanatik05

21 декабря, 9:43

"

Баден в Бадене, или попросту Баден-Баден - как много в этом звуке, для сердца русского слилось! Город-курорт русской (и не только) аристократии 19 века, воспет очень многими классиками литературы, но мне как раз, хотелось бы привести здесь стихотворение обычного поэта Евгения Подакова - незатейливыми строками которого, по моему, автору удалось очень точно схватить и передать атмосферу этого городка:

Баден Баден

Евгений Подаков 

Тихий-тихий город Баден Баден,
Трутся друг о друга облака -
Здесь их любят, здесь им очень рады,
Розы в Парке роз - наверняка -

Жизнь течёт размеренно и сонно,
Изредка звонят колокола,
В промежутках этих перезвонов
Город тихо делает дела -

Неспеша идут миллионеры
Деньги потранжирить в казино,
Где азарт игры щекочет нервы,
И ложатся карты на сукно -

В этот мир вживался Достоевский,
А Тургенев - вжился - от-и-до -
Ветерок колышет занавески
В домике Полины Виардо -

Люди отмокают в Каракалах,
Фрау кормит уток у реки,
А меня такси - везёт к вокзалу -
С багажом тургеневской тоски -

Снова тучи небо заслоняют,
Скоро дождь - наверное - польёт...
Что я тут забыл - и сам не знаю,
До чего же грустно. Oh, mein Gott...

Облака в самом деле во всю тёрлись друг с другом, солнышко лишь изредка показывалось, но дождика не было. Зато дышалось легко и свободно, и начали мы свою экскурсию в этом классическом городе тоже вполне классически - с городского вокзала. Правда не теперешнего, а бывшего - теперь в нём располагается концертный зал (Festspielhaus Baden-Baden). Судя по датам выбитым на фасаде, здание строилось в 1892-94 годах и внутри хорошо сохранилась вся характерная бароковская роскошь.

Сразу стало понятно что это не "музейный" город - фахверка не было и в помине, и его сменили более солидные здания.

Но главное что бросалось в глаза это конечно зелень, в которой город знаменитых бань просто утопает..

Особенно когда мы выходим к красивейшей Лихтенталльской аллее, вдоль которой даже не течёт, а просто медленно струится, небольшая речушка Ооз (Оос).

Но как не крутись, а все дороги в Бадене ведут конечно в бани.

Тринкхалле (то есть Trinkhalle, Питьевой зал). Как и следует из названия, это помещение для питья термальной воды. Баден-Баден остается водным курортом вот уже около двух тыс. лет, со времен римских легионеров, так что основную специализацию города это здание отражает как нельзя лучше.

Здание в самом деле впечатляет - внутрь мы не заходили, но и то что увидели снаружи поражает своим шиком и лоском.

Ну а из бань совсем близко (интересное кстати соседство) и до знаменитого Казино.

Только посетим мы этот храм азарта и алчности уже в следующий раз (продолжение следует).

Эмиграция, она глубилась и ширилась. Когда она только, только начиналась, Яков не мог не «примерить» идею к себе: может это и есть решение всех проблем? – подумалось… Но он сразу же эту мысль отверг: Плохо мне живется в Совке, но Израиль – не решение, чужая страна к тому же созданная искусственно, и потому лишенная традиций, в коих истинная культура и содержится. На этом в мыслях об Израиле была поставлена точка. Но поток ширился, захватывая и унося все новые былинки человеческих судеб, становясь тотальным. Однажды Яков встретил своего школьного товарища Изю, посидели в сквере, поговорили, Изя уже получил разрешение на выезд, он говорил об Израиле вдохновенно, как о решении всех жизненных проблем, и Яков опять подумал: А может все-таки? Но пройдет еще много времени, прежде чем эмиграция покажется ему оптимальным способом бегства от совка и от своих семейных проблем. Дело в том, что он задумал расстаться со своей подругой. Такое было ему не впервой и расставался он с женщинами относительно легко, а тут вдруг понял, что ничего не может сделать, подруга жила в его доме и больше ей жить было негде, выгнать ее он не мог. Он то и привел ее в дом, потому что была бездомна, договорившись при этом, что это не брак, это по дружбе.  Но теперь он лишился возможности привести в дом другую женщину и понял что уходить надо ему самому. Куда? Эмиграция!?

    Впрочем, надо сказать, что еще раньше Якова, ехать решил его Брат Евсей. Мама же Якова родом была из Польши, она эмигрировала в Советский Союз еще в 33-ем году с мечтой учиться играть на скрипке в советской консерватории, ибо в Польше учеба была ей не по карману. Там в Польше осталась вся мамина большая семья, где ее и застигла война. И вот уж много после войны, собрав нужные деньги, поехала мама в Польшу попытаться разыскать кого-нибудь из пропавших в аду войны родных. Она вернулась только с адресом тети, успевшей эмигрировать в Израиль еще до прихода немцев. Завязалась переписка, в которой тетя звала всех в Израиль. Поэтому когда старший сын решился ехать, мама загорелась очень быстро и пылко, Яков же хотел остаться, с тем, чтоб написать и переправить на запад книгу с убийственной критикой советской власти, только так можно было быть услышанным в мире. Советская власть, как известно, затыкала всем рты, но именно поэтому любой крик, доносившийся на запад из кромешной тишины был слышен во всем мире.

   Однако под влиянием всех обстоятельств стал и Яков собираться в дорогу, зная, что подруга Лея эмигрировать не захочет и не сможет, ее папа правоверный коммунист никогда не даст ей разрешение (свою мать Лея потеряла когда ей было 15 лет). Между тем выяснилось, что всех тянет в разные стороны: брат мечтает о Европе, о Франции – о Париже, мама вознамерилась ехать только в Израиль к тете, которая, как почему-то вообразила мама, приготовила ей в Израиле дом, что конечно окажется чистейшей фикцией. Яков тоже мечтал о Европе, но рационально решил, что поедет в Америку, сядет там на велфер и будет писать свою диссертацию пока не напишет. Однако явилось Якову неодолимое предчувствие, что жестокая судьба перекомкает все его планы и окажется он помимо своей воли в очень нежеланном Израиле, так и случится. Папа же Якова Исаак

 не желал ехать никуда, и время покажет, насколько он был прав. Но на папу насела мама Рива, а в таких противостояниях он всегда сдавался. Для Леи же решение всего семейства ехать было, прежде всего, крушением ее мечты о собственной семье, она погрузилась в тяжелые переживания и жестокие сомнения.

   Скоро сказка сказывается да не скоро продвигались дела с отъездом. Сначала нужно было стоять дни и ночи в очереди в ОВИР, чтоб только записаться в официальную очередь для подачи заявления о выезде. С этого момента Якова лишили работы, и ему пришлось тайно заняться производством гипсовых слепков на продажу, только это спасло от голода. После подачи заявления нужно было долго, долго ждать ответа: разрешат или нет? Оформлять документы, готовить вещи... все это заняло ни много ни мало полтора года, за которые Лея успела забеременеть, выносить и родить чудесную  девочку, назвали Ася. Дочь Яков полюбил сразу. Девочка родилась здоровенькой, быстро оформлялась, прибавляла в весе, энергично махала ручками во все стороны, ежесекундно грозя выбить глаз тому, кто держал ее на руках, требовала внимания, не давая ни минуты покоя.

   Не скоро дело деется, но дата отъезда надвигалась и соответственно сникала первоначальная решимость Якова броситься одному в пучину чужого неведомого мира. Хотя предпосылок для идеализации запада было предостаточно, интуитивно Яков представлял себе капиталистические джунгли вполне реально, и вселился страх в его душу. И вот он уже сам стал уговаривать Лею ехать с ним, А Лея, которая за это время произвела глубокую революцию в своей душе, только тихо спросила: «А как же с разрешением от отца?» Действительно, как же с разрешением от отца? Голь на выдумки хитра, Яков составил и напечатал письмо якобы для подачи в горисполком о том, что отец материальных претензий к своей дочери не имеет, и отец не расспрашивая зачем это нужно, подписал. Может догадывался старик да намеренно дал себя обмануть? Якову осталось допечатать, что справка дана для подачи в ОВИР, и документ прошел. Начались последние сборы, но тут пошла череда событий, больших и малых, на каждом из которых лежит печать рока.

   Все началось с сущего пустяка: Яков решил сделать нотариальную копию с пенсионного свидетельства его отца,  для того чтоб по приезде «на запад» отец побыстрее получил местную пенсию. Как выяснится потом, копия эта была совершенно не нужна, но именно поэтому в ней проявилось вмешательство судьбы. На портативной своей пишущей машинке Яков напечатал текст свидетельства и пошел в нотариальную контору, просидел час в очереди и зашел к нотариусу. Нотариус глянул на бумажку и сказал, что тут и тут есть неточности и копию не заверил. Пришлось заново перепечатывать бумажку, снова сидеть в очереди, но на сей раз нотариус нашел новые якобы неточности и копию не заверил На пятый раз Яков решил, что ничего не поделаешь, нужно поехать в специальную контору, где профессиональные машинистки печатают подобные копии и заказать там. Ехать нужно было далеко, через весь город с пересадками, и конечно ожидание в очереди, но наконец профессиональные копии в трех экземплярах в руках у Якова. Каков же был шок, когда и эти копии нотариус счел негодными, ясно было, что придирки нотариуса – намеренное издевательство, не выдержав, Яков стал возмущаться. «Ах ты жидовская морда!» – услышал он в ответ, и еще раньше чем успел о чем-то подумать влепил нотариусу пощечину, это и была роковая пощечина. Сработал неизвестно как возникший еще в школьные годы «безусловный рефлекс» Якова, на подобные оскорбления он отвечал подобным же образом, тогда это как-то сходило с рук, но не сейчас. Взбешенный Яков выбежал из кабинета в комнату ожидания, там сидело несколько человек, и поскольку во время инцидента дверь кабинета оставалась полуоткрытой, Яков стал спрашивать, кто слышал слова нотариуса «жидовская морда», все молчали, отозвался один нашедшийся в очереди еврей, и он дал Якову свои координаты. Как объяснят Якову впоследствии, еще больше чем пощечина встревожил нотариуса именно этот свидетель, нотариус сообразил, что лучшая защита – нападение и позвонил в милицию.

   Яков жил неподалеку, не успел он, зайдя в дом, затворить за собой дверь, как явились четыре милиционера и объявили, что он арестован. В полной растерянности и в полном неведении как поступать в подобных случаях, Яков на секунду засуетился, снял с вешалки выходной свой пиджак, надел и был готов. Только потом он узнает, как готовятся в тюрьму люди опытные, все же выходной этот пиджачок худо-бедно спасет его от неминуемой простуды, простудам Яков весьма подвержен, а пора была осенняя.

   Якова доставили в милицейский участок, при входе в который толпился народ, его провели сквозь толпу прямо в участок, здесь тоже были люди, и здесь начинается серия того , что французы обозначают специальным словом «дежаву» – нечто когда-то виденное. Дежурный офицер – широкоплечий здоровенный «амбал» с квадратными челюстями, в миллионном городе Яков встречал его не раз и приметил именно благодаря этой мощной квадратности. Когда очередь дошла до Якова офицер этот стал задавать ему стандартные вопросы: имя, фамилия, возраст, пол, конечно пятая графа и место работы. Узнав, что Яков имеет отношение к искусству, офицер спросил, не знает ли он как красить гипсовые слепки, они были тогда в моде. Это Яков знал отлично и объяснил милиционеру, что нужно сначала грунтовать гипс смесью воды и белого клея, чтоб краска потом не впитывалась. Так он купил симпатию офицера, что тоже  возымеет роковое значение, ибо милиционер тут же даст Якову лист бумаги и скажет: «если хочешь написать домой, делай это не медля, пока следователя нет». И Яков старательно, но лаконично излил на листе великую, обнимавшую его тревогу. Когда его брали, жена была на работе, а дочь в садике, и теперь надо было сказать самое важное. А самым важным был страх Якова перед тем, что аннулируют визы, и вся семья повиснет в воздухе – отказ. Поэтому он писал, что если не откажут, чтоб все уезжали независимо оттого выпустят самого Якова или нет,  а до отъезда оставалось 9 дней. Беря письмо у Якова, милиционер сказал: «обычно мы ищем среди вас виноватых, а тут ты сам нарвался», – и он с досадой покачал головой. Затем Якова перевели в участковую камеру, где уже находилось много народу, Яков стал прислушиваться к окружающим разговорам, и его все больше поражала осведомленность людей в милицейско тюремных делах. Все они уже здесь бывали, сидели, раскрывалась целая подземная цивилизация, о которой Яков не подозревал, в наивном неведении ходя по этой земле, этот раскрывающийся мир был очень интересен.

   Вскоре появился в участке брат Якова, встревоженный, взволнованный, он пытался что-то выяснить, получить свидание с Яковом, но это оказалось невозможно. В какой-то момент дежурный встал из-за стола, якобы для того чтобы собственноручно выпроводить проникших в приемную людей, при этом брат почувствовал, что милиционер что-то сунул ему в карман пиджака. В коридоре он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист, то было письмо Якова, которое сыграет свою роковую роль в судьбе его и его семейства.

   Было уже темно, когда в камере появился следователь, и снова дэжаву, его Яков тоже встречал в многолюдном своем городе, и не запомнить его было нельзя. Почти карикатурный тип – сутулый безбровый антипат альбинос, сверлящие глаза которого смотрят на людей исподлобья тяжело и пристально. И тут уж ни о каких взаимных симпатиях думать не приходилось.

   Следователь измерил Якова неприятным как прикасание взглядом, и на этом следствие кончилось, у него все было записано со слов нотариуса, он только протянул Якову какую-то бумажку для подписи, Яков не читая подписывать отказался. Далее Якова и еще несколько человек вывели, посадили в «воронок» и куда-то повезли, кто-то объяснил Якову, что везут в КПЗ – камеру предварительного заключения, этого понятия Яков не знал. Вместе с арестованными в воронке ехали три милиционера, они говорили между собой, иногда обращаясь к Якову, и Яков понял, что они ему сочувствуют. На каком-то этапе они протянули Якову мешочек с яблоками, Яков поблагодарил и стал было предлагать яблоки другим арестантам, милиционер остановил его и намекнул, прибереги для себя, тогда Яков понял, что здесь все имеет иную, особую ценность. Вскоре приехали в КПЗ, и снова воспоминание: совсем еще недавно, выстаивая долгую, многодневную очередь в ОВИР, Яков отлучался чтобы пройтись по окрестным улочкам, и вот когда проходил мимо одной ограды, к нему бросились с хриплым лаем из глубины двора два свирепых бульдога. И двор, и заслоненное деревьями здание казались совершенно заурядными, Яков не мог не удивиться столь свирепой охране. Только теперь он понял, что это и была КПЗ, и теперь ему предстояло познакомиться с учреждением изнутри.  А внутри оказалось, что свирепость охранных псов – лишь часть общей свирепости заведения, персонал тут тоже не говорил а лаял, все в интонации приказа, не терпящего не только возражений, но и вопросов. Якову казалось, что подобные интонации звучат только в фильмах про гестапо, оказалось, что все это живо здесь и теперь. Якова провели по пустым коридорам на второй этаж, загремели ключи, огромные как от сказочного города, и он очутился в тесной камере примерно два на два с половиной метра. Сразу же у порога сантиметров на 15 от пола возвышался деревянный настил  от стенки до стенки – ложе, как выяснится, для пяти человек бок о бок. Впрочем, когда Яков прибыл, он оказался пока лишь третьим обитателем камеры. Было уже темно, двое других лежали молча, только слегка пошевелились, Яков лег на голые доски рядом. В камере было душно, воняло застоявшейся мочой от параши – ведра, стоявшего в ногах у настила. Маленькое окно вверху  было забито толстым оргстеклом, в котором были просверлены три дырочки «для проветривания».

   Тяжелые мысли и тяжелый сон мучили Якова в эту ночь. Из-за тусклости окна день в камере не слишком отличался от ночи, все же в какой-то час посветлело, наступило первое тюремное утро. Загремели ключи, открылась дверь, и в камеру вселили молодого парня лет двадцати двух. Он вошел легко и весело, что-то напевая, на плече его легко болтался мешок, который он бросил на настил, как выяснится, мешок был с сухарями, Яков еще раз подивился опытности  арестантского населения, но еще больше удивился легкости, с какой парень относился к своему положению. Вселившись, он, звали его Язь, сразу стал рассказывать свою историю: осужден на 8 лет лишения свободы по обвинению в групповом изнасиловании двух подруг. Об этом деле много писали в газетах, и Яков был наслышан, но никак не ожидал, что далекое станет вдруг таким близким. Обвинены и посажены  были 22 человека – участники и не донесшие свидетели. Язь рассказал, что в их деревне был неказистый один парень, не очень принятый в обществе, когда подрос, выучился на следователя и пересадил всю деревню. На суде обвиняемые утверждали, что девушки были легкого поведения, и все было по согласию, и Яков спросил Язя, было ли, по его мнению, насилие. Язь на секунду призадумался и сказал, что видимо все-таки было.

   В какой-то момент говорливый Язь все же умолк, прилег на доски и через некоторое время сказал ни к кому не обращаясь: «8 лет, это когда я выйду, мне будет 30!». Видимо и его могучий оптимизм не мог вытеснить до конца грустные мысли. Яков мысленно поставил себя на место Язя, каким чудовищным и безутешным было бы его горе!

   Загремели ключи, и в камеру ввели Сашу – мужика лет 50-ти, худого в замусоленной спецовке, как будто рабочей, хотя как вскоре выяснится, он нигде никогда не работал. Этот персонаж запомнился Якову больше других, хотя приметен он, скорее всего именно своей неприметностью – Саша, да и все тут. И он исповедался перед зеками совершенно добровольно. А интересно было то, что этот человек сидел в тюрьме почти всю свою жизнь. Сажали его за воровство, выпускали, чтоб засадить снова и снова. Был он во враждебном этом мире абсолютно одинок, никому не интересен – всеми забытый и заброшенный зэк, одинокий волк и относился он к миру по-волчьи, как бы что урвать. Правда был у Саши благополучный брат, который мог бы помочь, может быть вытащить из порочного круга, но и тут все было по принципу брат брату волк. Как объяснил Саша, положение его было совершенно безвыходным: когда выпускали на свободу, то на работу его как рецидивиста никуда не брали, между тем уже через короткое время как безработный «тунеядец» он подлежал новому аресту и сроку. Именно эта безвыходность поразила Якова до глубины души, он видел в ней чудовищную нелепость системы, в которой нет места такому исконному началу человеческой культуры как милосердие. Впрочем, не было уверенности и в том, что Саша еще способен был воспринимать добро, если бы таковое каким-то чудом на него свалилось, настоящий его арест казался свидетельством неспособности. В очередной раз, оказавшись на свободе, он попался на глупости: захотелось выпить, перелез через ограду пивзавода, стащил ящик пива. Потом показалось мало, полез еще, попался. Теперь он маятником качался на свободном кусочке нар в тяжелом раздумье, которое иногда озвучивал. «А, х… с ним, – говорил он, – оно и лучше у хозяина.» «У какого хозяина?» – поинтересовался Яков. Оказалось, что это означает сидеть в тюрьме, когда над тобой хозяин, все решает за тебя. Но Саша продолжал маяться, иногда он приставлял руку пальцами к стене и в долгом раздумье, потом расслаблял пальцы, и ладонь его ударяла о стенку, как будто ставила точку в размышлениях. Все кончено, – как бы говорил этот жест, – с судебным багажом рецидивиста, условными его сроками последняя мелкая кража сулит ему много лет тюрьмы. И хотя Саша пытался бодриться, очень ощущалось отчаяние. Он очень страдал из-за отсутствия курева, рылся в мусорке, пытаясь сочинить из окурков еще окурок, потом стал подходить к двери и кричать охранникам, чтоб дали закурить. И в какой-то момент дверь действительно отворили, но только для того, чтоб взять Сашу куда-то, где его долго обдавали холодным душем, после чего вернули в камеру.

   В КПЗ Якова продержали 3 дня, за это время дали краюху хлеба и жбан воды, но не голод мучил Якова, а беспокойство о доме и обо всех делах. Что там происходит, и что будет? Загремели ключи, на сей раз пришли за Яковом, «Хоть гирш, но инш» – вспомнилась Якову украинская поговорка, но вскоре ему придется пожалеть об оставленной первой камере, она покажется ему комфортабельной.

   Якова долго куда-то везли в закрытой машине, привезли в закрытый же двор тюрьмы, а оттуда по бетонным и гулким коридорам привели в какую-то треугольную каморку около лестницы, в которой не было ни ложа, ни стула, не было и окна. Самым скверным, однако, оказалось то, что в этой безоконной каморке резко воняло клеевой краской, которой  выкрашены были стены и какая-то огромная холстина на подрамнике, занимавшая всю комнату. Сначала Яков попытался к этому запаху привыкнуть, но оказалось что это невозможно, напротив, он почувствовал удушье, которое усиливалось, начались спазмы в горле и тошнота. Яков почувствовал, что этого ему не выдержать, он стал стучать в дверь и звать охранника. На великое счастье, охранник оказался добродушным, страдания узника он понял, видимо Яков был не первым, кто задыхался в смрадной камере. Но охранник не решался самовольно перевести узника в другую камеру, сказал, что нужно ждать старшего. А час поздний, старший все не появлялся, может его вовсе и не было в этот час в спящей тюрьме? Между тем Яков задыхается, он сначала сел, потом лег на бетонный пол, пытаясь уйти от удушающего запаха, ничего не помогало, снова и снова пытается он уговорить охранника, и наконец тот решился, отворил  железную дверь, и Яков перешел в камеру напротив. Это была довольно большая комната, в которой лежал на кровати один человек. При виде Якова он оживился, и как только охранник вышел, стал рассказывать свою историю.

   Звали этого человека Коля, небольшого роста, но крепыш, он работал в каком-то спортивном обществе, была у него женщина, которую он любил. Сначала их совместная жизнь складывалась счастливо, но выходить за Колю она не хотела, а потом стала своему сожителю изменять, не считая нужным даже это скрывать. Для Коли это означало ад, он просил, умолял, угрожал, но женщина отлично знала свои права, равно как и бесправие партнера и только насмехалась над ним. Долго ли мало ли продолжалась эта адская ситуация, но в душе несчастного любовника созревает мрачное решение: убить женщину и покончить с собой. И вот однажды во время очередного скандала Коля хватает гантель и несколькими ударами проламывает череп своей возлюбленной, после чего он бросается к реке и в реку, но утопиться не смог, не хватило воли, и преступник сдался милиции. Уже после этого он узнал, что женщина не умерла, в тяжелом состоянии она находится в больнице и умоляет всех, чтоб вернули ей верного ее друга Колю, теперь он ей очень, очень нужен, но тут уж десница закона неукоснительна. Может, будь у пострадавшей право решать судьбу виновника ее страданий, свершилось бы меньшее из зол, и познали бы они еще пусть покалеченное, но счастье? Так нет, погибнут каждый в своем одиночестве, зато «справедливо». «Теперь мне тюрьма – дом родной?» – спросил  Коля в завершение своего рассказа и глядя почти заискивающе в глаза Якову, как будто от того что-то зависело. Яков постарался, как мог соузника успокоить. Назавтра Якова забрали,  и он никогда больше не узнает о судьбе ни Коли ни его любовницы-жертвы, судьбы в тюрьме мелькают перед глазами как лица в окне уходящего поезда.

   На этом этапе Яков «вычислил» то, о чем догадывался и раньше, что он находится в «знакомой до боли» городской тюрьме. Знакомой, потому что она в центре города, и кто ее не знает, но еще и потому что школьный товарищ Якова жил, вместе с отцом, матерью и братом, в бывшей проходной будке этой самой тюрьмы, переоборудованной под жалкое подобие комнатки, как они там умещались, остается тайной. Единственное зарешеченное окошко этой каморки выходило прямо во двор тюрьмы. Отец друга, служивший в тюрьме охранником, караулил в том тюремном дворе, иногда он подходил оттуда к своему окошку, чтобы сказать что-то жене или детям. Якову вдруг сильно захотелось выйти в тюремный двор, чтобы увидеть то самое «заветное» зарешеченное окошко или знакомого караульного, это, конечно же, было невозможно. Между тем вели Якова в «чистилище», где его подстригли наголо и, несмотря на горячие возражения, сбрили бороду, строгий начальник согласился оставить только усы. После этого Якову и еще двоим приказано было раздеться и их заперли на час в душевой, где Яков успел и помыться и порядочно замерзнуть, прежде чем получил долгожданное полотенце и свою одежду. И, наконец, Якова привели в камеру, теперь уже не перевалочную, а постоянную, здесь ему предстояло познакомиться с тюрьмой вплотную.

   Это была большая камера на 40 человек, вся уставлена двухэтажными железными кроватями, посередине между кроватями стоял большой стол из толстых досок с двумя тоже дощатыми скамейками, небольшое окно под потолком едва освещало помещение. Особо поразило Якова облако табачного дыма, густое как вата оно неподвижно и вечно висело над камерой,  скрывая потолок. Якова поместили в темном нижнем углу камеры, и за неимением другого занятия стал он присматриваться к тюремному «пейзажу», к обитателям камеры. В конце концов, придет он к странному выводу, что настоящих преступников в камере почти нет, а содеянные преступления вершатся в основном «по дурости», бессмысленно. Виновато в основном общество, не умевшее и не умеющее интегрировать индивида в деятельность целесообразную, осмысленную. Типичный пример, совсем еще «пацан» лет 18-ти рассказал как он устроил с друзьями на чердаке притон, где пили, играли в карты, сношались.  Однажды привели девицу и насладившись ею вполне добровольно, почему то решили ее после этого пытать, тушили о нее сигареты, почему, зачем?? Просто так, по дурости. Естественно, что за подобные дела грозил хулиганам срок немалый, а окунувшись в преступный мир, они имели все шансы стать законченными преступниками, почему, зачем?

   Привели в камеру обывателя лет 35-ти, сначала он уткнувшись в подушку прорыдал какое-то время, потом успокоился, сел и рассказал, как он дома ссорился с женой, и в одну из таких ссор сказал  жене: «замолчи, а то пырну!». «Ну пырни, пырни!» – вскричала жена, ну и пырнул кухонным ножом, жена попала в больницу, а муж в тюрьму, глупая, нелепая ссора. И тому подобное. Была, однако нелепость и пострашнее: солдат ходил к старухе, старуха кормила его и поила, однажды выпил солдат больше своих возможностей и в состоянии белой горячки заколол старуху, нанеся ей 37 ножевых ранений. Солдат уверял, что он ничего не помнит, суд ему не верил, таким образом, суду предстояло выбрать между нелепостью безграничного пьянства и еще большей нелепостью бесцельного убийства. Единственным примером преступления целенаправленного в камере было, совершенное одним грузином вооруженное ограбление, но и тут «куш» был так мал, а срок так катастрофически велик, что вся затея превращалась в нелепость, это конечно отбрасывая все моральные соображения.

   Атаманом камеры оказался полуеврей, интеллигентный человек, высокий широкоплечий, хотя и не слишком мускулистый. В случае необходимости он говорил громко, темпераментно и убедительно, и камера принимала его решения. Атаман приметил интеллигентного Якова, и когда рядом освободилась  койка, предложил Якову занять ее, так оказался Яков «приближенным к власти», между обоими завязались доверительные, дружеские отношения. Когда надо было идти на прогулку по тесному заплеванному загону, называемому двором, Яков оставался в камере, потому что у него не было пальто, и тогда атаман – Семен предложил Якову свое пальто, сам же гулял в пиджачке, уверяя, что ему не холодно.  Судили Семена за так называемые «приписки», тогда в стране свирепствовала кампания по борьбе с ними. По глупому плану Хрущева, советское производство должно было сделать невероятный скачок вперед, а поскольку это было невозможно, хозяйственники стали приписывать нули к своим скромным производственным показателям, таким образом «великий скачок» был совершен, но только на бумаге. Естественно что приписанные нули полопались с треском при первом же к ним прикосновении, и тогда виноватым оказался не насильник поводырь, а ведомые им пешки, и начали сажать. Приписывали многие, всех не пересажаешь, поэтому сажали выборочно, кто кого «подставит», одна начальница на работе Семена сказала о нем: «Этого еврея я посажу» и посадила. Семен был человеком честным, это как-то сразу было понятно при общении с ним, но именно это делало его особенно уязвимым, чуждым в пропитанной фальшью системе. Он очень страдал, готовился к судам, а на суды его водили пару раз в неделю, писал тексты своих выступлений, пользовался цитатами из Ленина, благо в тюремной библиотеке Ленин был в изобилии, ничего не помогало. Главное страдание Семена и, надо думать, его жены было связано с двумя малыми их дочерьми, как сказать детям, что их любимый, почитаемый папа сидит в тюрьме, и как им не сказать про это??

   Довольно поздно Яков узнал, что сидит он в следственном изоляторе, где всякая связь с внешним миром запрещена, поэтому ни свиданий с родными, ни писем – быть не может. Но опять же «голь на выдумки хитра», существовал канал тайной связи, и тут Семен сильно Якову помог. Когда он шел на суд, ему нужно было дать плотно исписанный лист, превращенный в скомяченный шарик, этот маленький шарик подсудимый незаметно бросал в зал суда, а там опытный народ подбирал письмо и посылал по адресу, который обязательно в письме присутствовал. Яков так и сделал.

   Еще до того впервые оказавшись в состоянии полной изоляции и полного бездействия, Яков почувствовал моральное удушье как физическое, и понял, что этого не выдержит. Тогда он выменял на обеденную свою пайку два листа бумаги в клеточку и стержень от шариковой авторучки и почувствовал, что белый этот лист, на котором можно что-то написать – это жизненное пространство, принадлежащее только ему, и это спасение. Когда же обнаружилось, что с Семеном можно передать письмо на волю, то часть своего «жизненного пространства» он решил использовать для письма домой. Старательно, мелким почерком заполнил он один лист, главная идея письма была все та же, что и в первом письме из милиции: если не аннулировали визы, езжайте, меня не ждите, чтоб не оказаться в катастрофическом положении без работы и без квартиры, без всего – в отказе. Много позже Яков узнает от жены, что в овире как раз отнеслись к ней с сочувствием, продлили визы и сказали, чтоб не волновалась, что продлят, если понадобится еще, квартиру, уже формально семье не принадлежащую, также обещали сохранить до разрешения конфликта. Но в тюрьме всего этого Яков не знал, и проблема тяготила его непрестанно. Неведение, когда так много необходимо знать, мучительно.

(Продолжуние следует)