На эту статью вышла по ссылке из другой, поразившей меня в самое сердце, но начну с нее: "квартирный вопрос их испортил"? 

В конце марта 1938 года Каретников вёл следствие в отношении большой группы работников кунцевского завода № 46. При аресте В.П.Куборского, бывшего начальника отдела снабжения завода, он обратил внимание на трехкомнатную квартиру в центре Москвы, в Большом Власьевском переулке, где арестованный вместе с женой занимали две комнаты. Сам Каретников только в январе 1938 году получил комнату в Москве, но явно не собирался останавливаться на достигнутом. Вскоре выяснилось, что на желанной жилплощади был прописан ещё и квартирант.

«Из допроса Каретникова от 9 февраля 1939 года:

«Каретников мерами физического воздействия добился показаний от Куборского о том, что, якобы, Литвак Яков Григорьевич, остававшийся проживать на квартире Куборского, является участником к/р шпионско-диверсионной организации. Не имея права на подпись ордеров на арест, как оперуполномоченный, Каретников 22 марта 1938 года подписал ордер на арест Я.Г.Литвака. Арестовав Литвака, по национальности еврея, Каретников дал установку сотруднику райотдела НКВД Петушкову показать Литвака в следственном деле, как поляка. Петушков выполнил указание Каретникова путем преступной подделки документов — внес в анкете арестованного вместо «еврей» — «поляк», а также и в протоколе допроса оставил свободное место и после подписи страницы гр-ном Литва-ком внёс слово «поляк».

Учитывая то обстоятельство, что после ареста Куборского и Литвака на квартире оставалась проживать жена Куборского — Куборская Мария Алексеевна, Каретников вошёл в сделку с обвиняемым Куборским, попросив обменять свою комнату с его женой. Получив согласие Куборского на обмен своей квартиры на квартиру Куборских, Каретников незаконно разрешил свидание Куборской М.А. со своим мужем обвиняемым Куборским. Далее, решив не менять свою комнату на квартиру Куборских, Каретников через Петушкова добился показаний от Литвака и других обвиняемых, что Куборская Мария тоже шпионка и 29 марта 1938 года арестовали также и её.

Желая замести следы преступления и представить Куборскую в самом отрицательном виде, ведший следствие Петушков, по установке Каретникова, подделал документ — в анкете арестованного уже после подписи арестованной внёс надпись «отец крупный помещик», в то время как Куборская показала, что её отец мещанин. После ареста Куборской Каретников, получив записку от бывшего зам. начальника Управления НКВД МО Якубовича на получение ордера, вселился в квартиру Куборских, свою же комнату променял с гражданином Зайцевым, проживавшим через коридор от Куборских, и теперь занимает отдельную квартиру из 3-х комнат. Используя служебное положение, Каретников за счёт завода № 95 отремонтировал всю квартиру».

Такие же процессы шли в регионах. В книге Теплякова «Машина террора. ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 годов» рассказывается о «повседневной жизни» НКВДшников в Сибири.

А вот и та, что попалась пред мои ошалевшие очи первой:

На пике сталинских репрессий в 1937-м сотрудник НКВД Исай Берг изобрёл способ усовершенствовать процесс: приговорённых к расстрелу сначала душить выхлопными газами в машине. Но случай Берга интересен и другим: сначала он променял 3 года заключения за хищения на расстрел, а затем усилиями родственников стал в Оттепель одним из первых реабилитированных палачей НКВД.

Исай Давидович Берг родился в 1905 году. В 15 лет записался в Красную Армию и затем, несмотря на 4 класса образования, сделал быструю карьеру. В начале 1930-х — он работник Кунцевского райотдела НКВД — района, где размещалась дача Сталина. Летом 1937 года он получил завидный пост начальника административно-хозяйственного отдела (АХО) УНКВД МО. Другими словами — завхоза НКВД Московской области.

На посту завхоза Берг сразу выступил с рацпредложением — модернизировать процесс приведения смертных казней в исполнение. В ведении НКВД Московской области оказался Бутовский полигон — туда привозили на казнь не только из области и Москвы. В 1937-38 годах туда ежедневно на расстрел привозили 350-400 человек, пиковое значение — 28 февраля 1938 года, когда за день было расстреляно 562 человека. Казнью занимались сначала 6 человек, потом 8, в начале 1938 года — уже 12 человек. Но орудием труда был обычный револьвер, на каждого палача приходилось по 30-40 расстрелянных за день. Но ещё труднее им давался не сам процесс казни, а предшествующая ей обстановка — кричащие люди, слёзы, истерики, попытки к бегству. Только за ноябрь и декабрь 1937 года 3 человека из расстрельной команды попали из-за «перегрузок» в психические или неврологические клиники.

 

(Исай Берг)

Вот тогда на помощь и пришло рационализаторство Исая Берга. Он предложил использовать передвижную газовую камеру — на базе фургона для перевозки хлеба, созданного на основе шасси стандартного грузовика ГАЗ-АА (лицензионной копии американского грузовика Форд модели АА образца 1929 года). В кузов, обшитый изнутри оцинкованным железом, проделывалось отверстие, в которое с помощью резинового шланга, надетого на выхлопную трубу грузовика, подавались выхлопные газы.

Приговорённых тройками к казни связывали, затыкали им рты и запихивали в фургон – как селёдок в бочку (набивалось по 35-40 человек). Двери плотно закрывали — и отправляли в последний путь. Рычаг переключали в рабочее положение, после чего выхлопные газы начинали нагнетаться в фургон. Через 20-30 минут все пассажиры фургона теряли сознание, через 40-60 минут — умирали.

В Бутово, если поездка была долгой, доставляли уже трупы, которые не могли кричать или бежать, и раздражать этим палачей. Далее работники НКВД вытаскивали умерших и сваливали в братскую могилу. У изобретения Берга был только один недостаток: после каждого рабочего рейса душегубку приходилось отмывать водой из шланга, потому что убиваемых выхлопными газами людей рвало.

Получается, нацисты создали и использовали первую душегубку только спустя два года после «изобретения» Берга — в сентябре 1939 года– для умерщвления душевнобольных в рамках «программы эвтаназии» (т.н. «Акции Т4»). Принцип действия немецкого варианта был несколько иным – в герметичный фургон с надписью «Kaisers-Kaffe» («Кофе Кайзера») подавался чистый моноксид углерода (СО) из специальных баллонов.

Берга арестовали его коллеги по НКВД в рамках расследования по знаменитому «квартирному делу» Кунцевского райотдела НКВД. Блог Толкователя писал об этом деле — сотрудники этого райотдела репрессировали советских граждан, чтобы заполучить их квартиры.

 Пути Г-сподни неисповедимы...

Шампанское - это игристое вино, произведенное соответственно в Шампани. А советского шампанского не бывает ,так же, как и развесистой клюквы. К счастью, мы живем в стране, текущей не только молоком, но и виноградным соком, поэтому у нас своего гуталина (зачеркнуто), то есть вина, в том числе и игристого - завались.
До Нового года всего ничего, потому можно начинать тренироваться, устроив генеральную репетицию на Хануку, которая выпадает у нас в этом году ровнехонько на 25 декабря. А чтобы игристое еще больше заиграло, можно модифицировать его в  разнообразные коктейли 
Как настоящие патриоты в качестве основы возьмем производство “кахоль-лаван”:  вполне доступные простым трудящимся «Sparkling Buzz» Мускат и «Sparkling Buzz» Кариньян фирмы Carmel  урожая 2016 года. Охладим до +4 градусов и… Ну что , погнали?

SPARKLING BUZZ Sangria

Ингредиенты:

15 мл. Амаретто

15 мл. ликёра Трипл Сек

15 мл. персикового шнапса

90 мл. "Sparkling Buzz" Мускат

Сода

Долька лимона

Долька апельсина

Ягоды

Бокал для шампанского

Приготовление:

Наливаем вино в бокал со льдом, добавляем ликёр, Амаретто, шнапс, сок лимона и апельсина - все перемешиваем. В конце добавляем соду и украшаем ягодами.

SPARKLING BUZZ 75

Ингредиенты:

45 мл. джина

30 мл. лимонного сока

"Sparkling Buzz" Мускат

Содовая вода

Клубника для украшения

Приготовление:

Смешать вино, джин и лимонный сок, добавить соду и украсить коктейль дольками клубники.

SPARKLING BUZZ Life

Ингредиенты:

Бутылка "Sparkling Buzz" Кариньян

Упаковка клубники, нарезанная кубиками

2 персика, нарезанные на маленькие кубики

10 листиков свежего базилика

1/3 стакана сахара

Содовая вода

Приготовление:

Смешиваем в кувшине клубнику, персики, базилик и сахар. Даем настояться в холодильнике 30 минут. После добавляем вино и содовую. Подаем к столу со льдом, украсив долькой клубники и персика.

Если нет клубники и персиков, можно заменить на любые другие фрукты. Для тех, кто любит коктейли покрепче можно добавить немного водки.

SPURKLING BUZZ Spiritz

Ингредиенты:

45 мл. Aperol

90 мл. "Spurkling Buzz" Кариньян

135 мл. содовой

Долька апельсина

Винный бокал

Приготовление:

Наливаем вино, Aperol и соду в стакан со льдом, выжимаем апельсиновый сок, размешиваем.

Для тех, кто любит более горькие коктейли - можно вместо Aperol добавить Кампари.

Sparkling Wonderful Buzz

Ингредиенты:

30 мл. водки со вкусом лесных ягод

30 мл. клюквенного сока

"Sparkling Buzz" Кариньян

Сода

Бокал для шампанского

Свежие лесные ягоды

Приготовление:

Смешиваем водку с клюквенным соком, наливаем в бокал для шампанского, добавляем вино и содовую. Украшаем бокал свежими лесными ягодами.

Big apple Sparkling Buzz

Ингредиенты:

Половина яблока

Мята

30 мл. водки

30 мл. лимонного сока

"Sparkling Buzz" Мускат

Приготовление:

Измельчить мяту и яблоки. В бокал со льдом налить вино, водку, лимонный сок, добавить измельченные яблоки и мяту. Украсить коктейль можно яблоками разных цветов.

А теперь,подготовленные к восприятию прекрасного, полюбуемся на выставленные в  Ramat Aviv Mall оригинальные ханукии в виде композиций из живых цветов.

Multicultural

С наступающими!

Пятая часть здесь

День восьмой: полдня на бытовые вопросы – подъём из Поцца Ди Фасса, (Pozza Di Fassa), на Sas D’Adam, 2430м.

Посмотрев на карту, вы обнаружите, что вокруг города Канацеи достаточно трехтысячников, чтобы лазить на них неделями. И наверное вам покажется странным наш выбор – подняться на один из хребтов: Sas D’Adam или Sas Picol, высота которых не превышает 2500 метров. Дело в том, что расположение этих «небольших», вытянутых в длину «холмиков» идеально для осмотра вершин вокруг. Большое видится на расстоянии, вот мы и решили, что вначале полюбуемся вершиной Боэ и вершиной Мармолада, а потом и покорим. Сказ о том, почему же окончательный выбор пал на Sas D’Adam, ниже.

К началу второй нашей туристической недели, грязных вещей стало заметно больше, чем чистых.  Ну и решили мы первые полдня пофилонить, выйти в город, купить, наконец, ботинки, а заодно и постираться. И как-то даже не подозревали, что в этом лыжном центре ойкумены, при отелях нет прачечных. Собрали пакет с грязными вещами, спускаемся к консьержу, (противный такой, свысока глядящий на всех лакей – вот, опять, каждый итальянец это характер и сюжет в одном лице!), а он говорит, мы не стираем. А как, говорим, вы справляетесь с запахом-то, когда зимой у вас наплыв европейской лыжной молодежи? Да все ездЕЮт тут недалеко, отвечает он нам. Километров десять. Я ему говорю, а за пять минут доеду? Да не вопрос, он отвечает и нехорошо так глядит. Ну, мы конечно же не поверили, пошли в город, добавив еще один пункт в наши планы. Первым делом забежали в тур.центр и купили ски-пасс, абонемент на три дня, включающий в себя штук тридцать подъёмников, бесплатный проезд на тур.автобусе. Кстати, экономия вышла нехилая. На некоторые высоты нужно было подниматься на двух-трех канатках. Если планируете ехать в район Канацеи, стучитесь в личку, я сфотаю вам карту подъёмников, входящих в цену ски-пасса.

В тур.центре спросили о прачечной. Нам сказали, поспрашивайте в отелях. Ок, сказали мы.

Конечно, купили ботинки, на которые по причине наступающего праздника, (местной интерпретации октоберфеста), к тому же были скидки. Спросили продавца, как вообще тут народ стирается. Продавец поржал и сказал, ждите зимы.

Зашли в пару отелей. Нет в Канацеи прачечной. Вон, речка шумит под окнами, берите мыло и на берег, ручками.

Ну, мы и поехали в местечко под названием Muncion. Сброс высоты тысяча метров, тридцать пять тёщиных языков, но вокруг такая лепота, что даже я перестал вынашивать планы мести. Дорога ведет вдоль долины по многочисленным разбросанным деревушкам, жутко симпатичным на фоне гор.

 В прачечной всё как в наши студенческие времена в Иерусалиме, только на итальянском. К счастью одна француженка, решившая постираться, пока её друг летает на дельтаплане, помогла нам. А мы в свою очередь помогли следующим клиентам, приехавшим из Германии. Ну а потом мы посмотрели на карту и поняли, что до подъёмника на Sas D’Adam гораздо ближе, чем возвращаться в Канацеи, поэтому доехали до Pozza Di Fassa, уткнулись в сиесту на канатке, погуляли по рыночку, закупились ягодкой и оставшиеся полчаса до открытия подъёмника потратили на пиццу и кофе. Наконец, дождались и нашей толики восторга и счастья – опять устремились ввысь!

Чем выше поднимались, тем величественнее становился пейзаж. Вот вышли на гребень, по которому нам предстоит пройти совсем несложный, но такой красивый маршрут. Прямо по курсу ледяная вершина королевы Мармолады, слева от нее пирамида вершины Боэ, а за спиной прекрасный массив Катиначчо.

Легенда о Катиначчо

По-немецки массив называется Розенгарден, (Розовый сад). Пожалуй, от этого имени больше веет магией, потому что оно связано с легендой о короле Лаурино, правителе гномов, у которого на горе был сад, сплошь заросший розами. Королевство не имело других границ, кроме шелковой нити, натянутой гномами для защиты своей территории. Добрый король Лаурино решил взять в жены прекрасную принцессу Симильду и послал трех своих подданных гномов просить ее руки. Но как только отец Симильды узнал, что Лаурино – гном, он тут же расторг помолвку. Король Лаурино решился на похищение принцессы. Когда похищенная принцесса ступила на земли Лаурино, она была очарована красотой его сада и нежностью короля; и полюбила его. Но семь лет спустя брату Симильды удалось собрать армию и пойти войной на короля. Добравшись до нужного места, рыцари были потрясены благоуханием розового сада. Тирольские горы расступались перед ними, предлагая идти все дальше и дальше. Зелень сосен окаймляла устремившиеся в небо, словно факелы, вершины. Все было укутано ароматом цветущих роз. И тут, они обнаружили шелковую нить. Группа воодушевленных рыцарей не решались ее рвать, пока Витег, брат принцессы, не задумываясь, рассек ее. Они стали пробираться все дальше и дальше, вглубь королевства Лаурина. И тут, увидели крошечного рыцаря, скакавшего на коне в дорогих одеждах с мечом в руке, а за ним немногочисленное войско. Это и был бесстрашный хозяин владения со своими рыцарями. Завязался бой, где Витег со своими солдатами одержали победу, захватили королевство Лаурина и вызволили принцессу. Симильда совсем не хотела возвращаться к отцу, поскольку полюбила Лаурина всем сердцем, но брат не слушал.

А Витег со своими рыцарями начали издеваться над плененным гномом, унижали его, вешая на изможденное тело цепи и заставляя танцевать на перевернутой бочке.

Не самое лучшее время пришло для королевства. Завяли и осыпались все розы королевства. Все превратилось в бесцветный и однообразный пейзаж.

Однажды утром, на рассвете, король Лаурин, когда его охранники, выпив изрядно пива, спали, пережег кожаные путы огнем и сбежал, направившись к своей горной гряде. И тут, в лучах восходящего солнца его розовый сад снова заиграл всеми оттенками цветов для него, своего короля Лаурина, но король проклял их, потому что без любимой Симильды сад служил лишь напоминанием о счастливых днях. Но в своем проклятии он забыл упомянуть закат, поэтому во время захода солнца все розы расцветают вновь и дарят Катиначчо этот невероятный розовый цвет.

Так как дело шло к вечеру, на тропинке было не так много людей и нам удалось поснимать от души. На одной из вершинок остановились. Тропинка вилась и дальше – навигатор нам подсказывал, что она спускается к деревеньке Ciampe, а оттуда можно на автобусе доехать до нашей стоянки. Но завтра нас ждал трудный маршрут и не хотелось тратить силы. Да и вообще, сегодня день расслабона! Да и с вершинки-то уходить вообще не хотелось. Мы выбрали удобные камешки и сидели, впитывая в себя окружающий мир. Ближе к закату всё же тронулись в обратный путь.

Слева, вдали вожделенная вершина Боэ

А здесь, справа поблескивают на солце ледники на вершине Мармолада

От Мармолады глаз не оторвать

Вооот туда мы завтра пойдем!

Реклама альпийских ботинок и альпийского пастушкового стиля

Вот так воспитывают настоящих итальянцев - гоняют их по горам, пока ноги не откажут. Рыдания разносились далеко окрест

Просто отара, просто овец

Пара с собакой на фоне массива Катиначчо

Еще одна пара на фоне того же массива и канатной дороги. Слева в углу кормится папа

В Канацеи вернулись затемно. Но помня вчерашнее разочарование от ужина, быстренько переоделись и пошли в город.

Вслед за эпохой политического и религиозного правления Брессаноне, «Великолепная община Валь-ди-Фасса» объединила семь коммун, или общин, в районе Канацей. К сожалению, два пожара, (в 1854 и в 1912 годах), стерли следы тех времен. Дома и гостиницы городка хотя и выстроены в горном стиле, но не являются оригинальными. Единственное уцелевшее свидетельство прошлого – район Магоа, демонстрирующий традиционный архитектурный стиль этого региона. Некоторые дома здесь датируются XVII в.

Выбравшись на главную улочку, мы удивились обилию местных аборигенов в традиционной одежде. Все были веселы и целеустремленно куда-то шли. Ну, мы конечно за ними. Люблю начало сюжетов, напоминающих ужастики Стивена Кинга. Пришли на площадь под звуки оркестра. Тут же стояла упряжка лошадей и телега с бочками пива. Ба, да это же Итальянский Октоберфест! Тут упряжка двинулась, за ней оркестр, местные жители, ну и мы конечно за ними! Недалеко от площади, на громадном лугу стояла палатка, величиной как палатки в Мюнхене – вы их если не вживую, то на фотографиях точно видели. Короче, палатка может вместить всё население города и еще туристам место останется. В центре, местные группы играют немецкие песни, тут же молодежь в тирольских костюмах танцует, тут же разносят рульки и пиво – посмотрели мы на всё это безобразие и поняли, что никуда отсюда уходить не хотим. Я взял рульку и пару пива, Олькин кусок говядины в грибах и тоже пива. Танцевать не стали, но под бодренькие мелодии поднимали кружки с пивом и даже подпевали.

Ханука самеах!

Продолжение следует

Деревня Бжезинка расположена всего в трёх километрах от Освенцима. Здесь в октябре 1941 года, после того как для вновь пребывающих заключённых в Аушвиц-I уже не хватало места, начались работы по строительству ещё одного концлагеря, получившего название Аушвиц-II, которому суждено было стать крупнейшим в системе нацистских лагерей смерти. После окончания войны это место стало одним их страшнейших символов Холокоста. Аушвиц-II, известный так же под названием Биркенау, сразу строился как лагерь смерти и был нацелен на массовое уничтожение узников — вагоны с заключёнными стекались сюда со всех оккупированных фашистами территорий, а беспощадные служители CC умерщвляли здесь до 20 тысяч человек ежедневно.

В 1942 году было закончено строительство первого участка лагеря, куда начали прибывать поезда с будущими заключёнными.

По прибытию всех делили на четыре группы. Большинство доставленных в Аушвиц-II узников — преимущественно стариков, женщин и детей, а так же тех, кто был признан негодным к работе, — сразу отправлялось в газовые камеры. Вторая, менее численная группа заключённых, отправлялась на тяжелейшую работу на предприятия Третьего рейха. Ещё одна часть заключённых — в основном карлики и близнецы — отправлялась в одну из лабораторий на медицинские эксперименты, которыми заведовал Йозеф Менгеле, прозванный "Ангелом Смерти".

Вход в лагерь через "Ворота смерти". Выход, как заявил комендант лагеря Франц Хеслер, только один - через трубу крематория.

Считается, в Биркенау принимали 10 составов в день, в каждом составе 50-100 вагонов. Один из вагонов здесь стоит как память. Вагоны были практически без вентиляции, узники не получали ни воды, ни еды, часть людей погибали во время длительных переездов, другая часть были истощены и обезвожены.

Многие даже и не догадывались куда их везут. Нацисты убеждали, что их пересиляют на восток, обещали хорошую работу, естественно, думая, что они просто переезжают, люди забирали с собой самое ценное -драгоценности, все свои сбережения.

На самом деле сразу при выходе из вагонов начиналась "сортировка". Прибывших делили на четыре группы. Первая группа, самая многочисленная, 3/4 от всех прибывающих, отправлялась сразу в газовые камеры. В основном это были еврейские старики, дети, те, кто не был пригоден к работе. Именно здесь должен был решиться главный еврейский вопрос. Вторая группа отправлялась на работы на промышленные предприятия. Третья группа, в нее часто входили люди с физическими отклонениями, близнецы... отправлялись в Аушвиц I в тот самый барак номер 10, о котором я уже писала, для опытов к доктору Менгеле. Четвертая группа - моолшдые женщины, которые работали в качестве обслуживающего персонала.

Территория лагеря огромна - площадь более 170 га. Сейчас часть бараков разрушена и остались только печные трубы.

Часть осталась.

Вот этот барак "Барак смерти", например, предназначался для женщин, приговоренных к смерти. Здесь они ожидали своего конца в газовых камерах по нескольку дней без еды и воды.

В конце лагеря - разрушенные крематории, до сих пор можно увидеть все ступени этой страшной казни. Здесь у нас был первый "текес" - церемония и возложение венка. Только проводили мы ее не возле монумента, а там есть такой.

Наш текес был возле огромного оврага, покрытого льдом, недалеко от крематория. Сюда ссыпался человеческий пепел.

Именно здесь, зайдя в последний барак смерти я поняла, что уже просто переполнена этой страшной информацией. И напоследок - закат над Биркенау. Последняя капля.

   Сведения, иногда проникавшие извне, были случайны, так однажды раздался слух, что в соседней камере сидит еврей, организовавший в городе несколько концертов Высоцкого и обвиненный в каких-то махинациях. На самом последнем из этих концертов Якову с Леей удалось побывать, когда это казалось уже совершенно безнадежным. Дело в том, что билетов было не достать, пришли на концерт в надежде поймать с рук, но таких искателей тут набралась целая толпа. Концерт уже начался, толпа человек пятидесяти толпилась за железной оградой, как вдруг ворота отворились и всех запустили в зал, так Яков с женой послушали живого Высоцкого в первый и последний раз. Запомнилось первое впечатление, что голос певца велик непропорционально не слишком казистой его фигуре. Возникло даже опасение, что он поет «на износ», потом, впрочем, Яков забыл обо всем и погрузился в океан этого терпкого, мощного голоса. И вот теперь протянулась какая-то странная нить от того концерта к тюрьме, если в соседней камере действительно сидел его организатор, уточнить это не было никакой возможности.

   Однажды Семен вернулся с очередного суда в особо возбужденном состоянии, «что я узнал про Путова! – объявил он на всю камеру, – Путов совсем не подследственный, он осужденный, а находится здесь как подсадная утка». Путов – это был один из сокамерников, тип скользкий и неприятный, с каким-то едва заметным, выродившимся налетом, былой интеллигентности. Он входил в «закадычную»  дружбу с арестантами, особенно с солдатом, убившим старуху, пытаясь выудить у него подробности о содеянном преступлении. Услышав о своем разоблачении, Путов быстро подошел к двери, постучал и что-то сказал охраннику, после чего дверь отворилась, Путов исчез и больше в камере не появлялся.

   Как-то пришел в камеру офицер в сопровождении трех «шестерок», хозяйски осмотрел присутствующих и стал выбирать арестантов с нужными ему профессиями, таковых, как понял Яков он мог оставить после суда и приговора здесь при городской тюрьме, остальные отправятся отбывать свой срок в далекие лагеря.

– Кто рисовать умеет? – вопросил офицер.

– Я – смело отозвался Яков.

– Ленина нарисуешь?

– Могу.

– Оставлю, а за что сидишь?

Яков как мог, объяснил, упомянув, что он уже не подданный Советского Союза. – Нет, не возьму – со свойственной ему решительностью отсек офицер и перешел к другим специальностям.

   В долгие часы и дни тюремного досуга Яков и Семен много разговаривали на разные темы, как-то зашла речь о гомосексуалах, Семен сказал с ненавистью: «Таких я бы расстреливал!». На это Яков возразил: «Неужели такие гении как Леонардо да Винчи или Микель Анжело по-твоему достойны расстрела, а какой-нибудь хам предпочтителен только потому, что сношается как конь? Я думаю, что сексуальные аномалии действуют по принципу саморегуляции, – развил Яков свою мысль, – гомосеки в условиях свободы, замыкаясь друг на друга, не рожают потомства, таким образом в следующем поколении аномалия исчезает. В условиях же запрета, гомосек маскируется, женится и рождает потомство, зараженное «гомо-геном», таким образом, аномалия ширится. Нечто подобное можно сказать и о других сексуальных аномалиях, да и саму аномалию можно определить через то, что она не дает потомства. Значит, от сексуальных отклонений нужно лечить человечество сексуальной свободой. Эти рассуждения заставили Семена задуматься над проблемой глубже, и он Якова «зауважал» еще больше.

   Но вот вызвали и Якова, не на суд, правда, а на встречу с прокурором. Прокурора, однако, представляла молоденькая блондинка, улыбчивая и приятная, но когда она зачитала предъявленное Якову обвинение, у него потемнело в глазах: он, оказывается, жестоко избил нотариуса, тем совершил сионистскую провокацию, преднамеренно сорвал работу советского учреждения…. Якову стало не до улыбок. Между тем встреча окончилась, блондинка пригласила Якова в так называемый тюремный «стакан» – железную клетку размером меньше лифта, и захлопнула за ним дверь. И тут оказалось, что Яков сам того не ведая, был клаустрофобом, ужас, который он испытал, оказавшись в клетке, ни с чем не сравним, и никакому описанию не поддается, он испытал жесточайшую муку, стал колошматить в звонкую железную дверь. К величайшему счастью Якова снаружи отозвались, и Яков стал умолять охранника увести его отсюда, и дверь действительно отворилась, и было это чудом, ибо вспомнил Яков рассказы, как в таких клетках держали узников  по многу часов. Так тюремная рутина, трудно переносимая нормальным человеком, может обратиться для клаустрофоба невыносимой пыткой, умопомрачением и убийством, думает ли премудрая юстиция, о том, что одно и то же наказание для разных людей  оборачивается совершенно разными наказаниями?

   Но вот однажды произнесли фамилию Якова и скомандовали: «на выход!» Яков заволновался, надел свой пиджачишко и был готов. «Куда, куда?» – последовали вопросы заключенных, – «куда?» – спрашивал себя Яков. «Куда?» – спросил он у конвоира, когда тот, наконец повел его по коридорам. «В другую камеру» – бросил тот неприязненно. Но он привел Якова в контору на первом этаже, здесь выдали Якову бумагу с его стриженой фотографией – свидетельство о том, что он освобожден из тюрьмы до суда, и Яков неожиданно оказался на свободе и в волнительной растерянности. Позвонить домой! Но в кармане ни копейки, и как доехать до дому? Но на выходе из тюрьмы Яков увидел брата. Объятия, приветствия, и первое, что узнал Яков от брата, это то, что в его, Якова доме уже никого нет, Лея с дочерью уже в Израиле, с ними поехали и родители, сыграли свою роль письма Якова. Брат свой выезд отложил. Он оказывается все это время, два месяца неустанно боролся за освобождение Якова, ходил по инстанциям, друзьям и знакомым, которые связали его с адвокатами… и вот Яков на свободе, но только до суда, а там что суд присудит. Первое ощущение свободы прекрасно, поехали к брату, потом сидели у знакомого кинооператора, пили коньяк, закусывали сервелатом – ощущение праздника. Обычно не слишком разговорчивый Яков рассказывал о своих злоключениях в тюрьме, временно оказавшись в центре внимания. Дома же Якова ждали непривычные пустота и тишь. Письмо из Израиля было написано рукой мамы, приложены две фотографии родителей. Несмотря на заметное желание  бодриться чувствовалось в фотографиях явно, что им там плохо, очень плохо, но в письме проскользнуло лишь то, что отец «пилит» маму, потому что не может заниматься своей профессией – любимой живописью, от Леи же – ничего. Якову захотелось поскорее поехать туда, убедиться на месте в своей правоте, а именно в том, что в Израиль ехать не надо было, и тогда они все вместе сядут в самолет и перелетят в Америку. Наивности Якова не было предела, ему казалось, что в «свободном мире» можно свободно выбирать страну проживания.

                                                          ---

   Ждать суда надо было недолго, недели две, и суд состоялся светлым зимним днем. Пришли знакомые и незнакомые евреи в попытке превратить суд в молчаливую демонстрацию протеста, но их было слишком мало. У брата был знакомый и очень успешный адвокат-еврей, но для защиты Якова он предложил своего друга болгарина по национальности, чтоб не сказали, что еврей еврея выгораживает. Расчет этот был верный, адвокат доказывал на суде, что проступок Якова не есть «злостное хулиганство», как утверждает прокуратура, а нервная реакция на оскорбление, и судья приняла версию адвоката. Приговор сравнительно мягкий – 50 рублей штраф, и Яков свободен! Но не будь рядом брата, который пока был нормальным гражданином СССР и работал, как бы прожил Яков послетюремное время без гроша и без работы, с чего уплатил бы и этот штраф?

   Начались последние сборы в дорогу, брат уговаривал Якова ехать в Израиль, взять на себя родителей, он же Евсей поедет только в Париж – хрустальную мечту своей юности, только там, в столице искусства – истинный экзамен самому себе и достойная цель – осуществиться в качестве художника. А потом, когда устроится в Париже, возьмет всех к себе. Все это говорилось на полном серьезе, и хотя Яков не соглашался, на дне души оседали седименты инертности и подчинения чужой воле. Главное же чего не сделал Яков на этом поворотном этапе судьбы, не изучил достаточно серьезно ходившие по рукам тексты с рекомендациями для выезжающих из Союза. Понял бы, что для тех, кто однажды приземлился в Израиле, эмиграция оттуда уже почти невозможна. Последние разы ходил Яков по знакомым улицам и все ему казалось постылым, и он задавал себе вопрос: неужели по всему этому у меня будет ностальгия? А ведь будет, обязательно будет, без этого не бывает.

   А однажды он встретил на улице Нину, одну из самых первых своих девушек, с которой когда то познакомился на улице же, и с которой встречался с перерывами довольно долго. С ней он провел неизмеримые часы страстных лобзаний, ей предложил даже руку и сердце, но она отказалась.  Теперь, потерпев крах в своем браке с другим, она очень обрадовалась встрече. В какой-то момент она сказала со свойственной ей наивностью: «Яков, женись на мне!». Яков объяснил ситуацию и сказал: «ради тебя я бы мог развестись с женой, но не с дочерью, которую люблю». «Неужели на этих улицах я никогда больше тебя не встречу?» – сказала она с каким-то рассеянным и тихим отчаянием, глядя в никуда, расстались навсегда. Эта случайная встреча глубоко врежется в память Якова, не раз вспоминая о ней, он будет взывать: «Нина, зачем мы не вместе?!»

   И день отъезда наступил – это тарарам страшный, вещи, вещицы, все упаковано, проверить еще и еще раз, адреса, ничего не забыть. Выражение «грабители с большой дороги» вполне реализовалось в отношении еврейской эмиграции, ее грабили все. Таксисты, подвозившие к голландскому посольству, нарочно «блудили» по Москве, чтоб накатать бешеную сумму, чемоданы не купить, а ящики для упаковки – бешеные суммы, теперь Якову предстояло проехать через Брест, там грабили «носильники». До Бреста Якова провожает брат, а там – здравствуй неведомая, невиданная, какая-то не такая, а совсем другая «заграница»! Последние напутствия, объятия в Бресте, и Яков ныряет за барьер – в заграницу. Теперь здесь все свои, евреи едущие на запад, с ними придется жить вместе, какие же они? Что-то они совсем не похожи на евреев: из Азии едут азиаты, с Кавказа – «настоящие» грузины, невозможно опознать евреев! Но все-таки это наши, они конечно культурные, тут можно расслабиться. Но вот два «грузинских» сорванца бегают как угорелые и их невозможно остановить. Один из них валит другого прямо на коляску Якова и она тут же ломается, вещи разбросаны по полу, а Яков в полной растерянности. Каким-то чудом ему удается передать сигнал  наружу и брат присылает дорогостоящего носильщика с его коляской попрочнее, загрузились в поезд, первая встреча с «нашей еврейской заграницей» состоялась. Уже поздно ночью поезд, наконец, тронулся, и тут Яков глубинно как-то пережил пересечение границы – железного занавеса. По стуку колес ясно, что поезд пересекает поперечные железнодорожные линии, много линий,  целое поле путей, все они, видимо идут вдоль границы, а мы поперек – за.

   Первая станция, это уже Польша, доносятся голоса, поезд снова тронулся, в вагон заходит польский пограничник, он проверяет документы, подходит к Якову: «Едете, все едете, все вам плохо, что вам так плохо?» – говорит он, а в голосе и в мимике ненависть. Яков хотел что-то сказать, но поостерегся вступать в спор, вот она еще одна встреча с заграницей – антисемитской.

   Проснулся Яков уже в Австрии, пейзаж, впрочем, не слишком отличался от русского. Австрийские стрелки заняли свои места в тамбурах вагонов, это во избежание терактов, здравствуй заграница террористическая, впрочем, ничего не приключилось, и наконец – Вена, первый заграничный город, да еще какой! Но сначала, еще на вокзале – распределение. Здесь встречают прибывших две группы, кто в Израиль, кто в Америку, Якова предупредили, что тут нельзя ошибиться, надо примкнуть к «американцам» и Якову это удалось, несмотря на упреки одного из встречавших, говорившего на ломаном русском языке.

   Задача Якова – узнать, хорошо ли его семье в Израиле и тогда решить окончательно, но как это сделать? Никакой связи нет. А пока у Якова 10 дней до окончательного решения, можно побродить по Вене, только бы не заблудиться. Адрес гостиницы, довольно убогой, выучен наизусть, и Яков начинает ходить. Впечатления смешанные, но преобладает глубокое восхищение, особенно красив центр города, архитектура старинная, по крайней мере, доиндустриальная, все сделано руками, любовно, филигранно. Сюда присоединяется совершенно потрясное впечатление от венских витрин, после советского убожества полных вещами не только очень красивыми, но и, что чувствуется, добротными. Это бесконечный музей дизайна, по которому можно бродить без устали. А иногда на улицах встречаются любовные пары, которые тоже являют собой произведения искусства, разодеты как для парадного портрета, причем женщина обычно в длинном пышном платье,  заставляющем вспомнить картины Кранаха, идет такой живой портрет по улице, остановись, подивись. Первое впечатление от «заграничного» города оказалось самым глубоким и сильным, потом уже и Париж и Лондон подобного впечатления не произведут.

   У Якова хранится одна визитка с венским адресом, бывшая его любовница, достаточно мимолетная, вышла замуж за австрийца, учившегося в московском  университете. Каждое лето она не упускала возможности вернуться в родной город на побывку, и в один из таких приездов Яков столкнулся с ней в почтамте. Оба обрадовались, а Яков был поражен произошедшими в ней изменениями за 6 лет ее жизни  в Австрии, вместо того чтоб «оевропеиться», стать более тонкой и изысканной, она растолстела, «обабилась», былой чистый ее русский язык стал чужим и ломаным. Все это не помешало им живо беседовать, и ночь эту они провели у Якова в его уже опустевшем доме. Узнав, что Яков накануне отъезда она сказала: «знаешь, когда я приезжаю домой, мне кажется, что каждая клеточка моего тела дышит, там все не то». Яков не мог в это поверить, не мог в это поверить. На прощанье она оставила Якову визитную карточку своего мужа, и теперь в Вене как было этим не воспользоваться. Яков позвонил, ответил муж добряк Гейнц, он пригласил Якова домой, и Якову представилась возможность увидеть венскую квартиру. Она состояла из шести комнат (это для молодой семьи из трех человек) и была совершенно несравнима с советскими «хрущобами». Потом Гейнц покатал Якова по Вене, заехали и в загородний ресторан, только посмотреть со стороны, и этот визит запал в душу Якова, какая-то неброская добротность чувствовалась во всем, традиционная размеренность жизни нешумных посетителей ресторана. Эта чужая жизнь вдруг приблизилась до осязаемости и вместе с тем оставалась бесконечно далекой, ведь присоединиться к ней не было никакой возможности. В конце встречи вернулись в гостиницу, и  Гейнц купил у Якова две бутылки советского шампанского, которые Яков подобно всем эмигрантам взял с собой именно для продажи в Вене. На вырученные деньги в последующие дни Якову удастся даже посетить венскую оперу, по входному билету, и по такому же билету увидеть стриптиз в венском ресторане, ничего конечно в ресторане не заказывая, ибо цены – астрономические.

   Ресторан был почти пустой, и вскоре Яков остался единственным посетителем. Спустя какое-то время к нему подсела совершенно роскошная польская красавица и на плохом русском языке стала уговаривать Якова покинуть ресторан. «А где же обещанное представление со стриптизом?» – спросил Яков, и тогда заиграли музыканты и стриптизерша, совершая некие ритуальные и, якобы, сексуальные движения обнажила свое сухое как вобла тело. Представление окончилось, и единственный его зритель мирно удалился восвояси.

   Только тут оказалось, что дорогу в свою гостинницу Яков не запомнил, и началось всенощное путешествие его по Вене в поисках гостинницы, имя которой, и это все, он знал наизусть. Он спрашивал у пешеходов на своем «никаком» английском, но тут же выяснялось, что его собеседник то ли чех, то ли югослав, то ли болгарин с которым вполне можно объясняться по-русски, и к утру злосчастную гостинницу Яков нашел.

   Между тем нужно было дать окончательный ответ еврейскому агентству-сохнуту: Америка или Израиль? И тут Яков снова проявил свою детскую наивность, он еще считал, что в свободном мире не лгут, и потому выложил сохнутчице начистоту все свои сомнения. «Я мечтаю написать диссертацию, есть идея диссертации, получившая отличные отзывы видных ученых, но в аспирантуру меня не приняли. В Америке, в крайнем случае, я смогу «сесть на велфер», он заменит мне утраченную аспирантскую стипендию, и писать до победного конца, кроме того мне необходим английский и мне совсем не нужен иврит» – так изложил Яков свою правду.  «Зачем вам сидеть на этом нищенском велфере! – воскликнула сохнутчица, я вам гарантирую аспирантуру в Иерусалимском Университете!». Яков растрогался чуть ли не до слез: «вот как обо мне заботится еврейское государство!» – подумал и согласился на Израиль, впрочем, только поехать посмотреть как там, и если плохо, то ведь мы в свободном мире, сядем в самолет, пароход и поедем в Америку – инфантильность! Обещание сохнутчицы конечно окажется чистейшим блефом, а единственный и неповторимый шанс стать американцем упущен навсегда. «Будешь плакать горючими слезами», – сказал Якову один из эмигрантов, и Яков с ужасом почувствовал, что это правда, но повернуть уже не смог, ведь бросать семейство он в любом случае не собирался. Нехотя и с великой тревогой отправлялся он на совершенно чуждую историческую свою родину.

   Все что чувствовал Яков в связи со своим еврейством – это желание не быть евреем, быть гражданином мира, а если конкретнее, то гражданином Европы, каковую он ощущал своей духовной родиной. Восток же, куда он направлялся, был Якову глубоко чужд, даже враждебен, и это с детства. Восточные сказки полны коварства и ужасов, усатые пираты тоже из тех же стран, теперь они ожили и вышли из книжных страниц в лице жесточайших террористов и непримиримых врагов всего западного мира, и вот Яков направлялся в самую пасть этого страшного востока. Сионистская идея вызывала у Якова глубочайший скепсис, две главных задачи могут стоять перед сионизмом: безопасность евреев и их свободное духовное развитие, обе задачи сионизмом не решаемы. Собрать всех евреев на малом клочке земли, окруженной неисчислимыми врагами, когда одной «хорошей» бомбы достаточно чтоб уничтожить всех, это безопасность или наоборот?! Что касается культурного развития, то ведь народ, меняя место, меняется и сам: буры не бельгийцы, а латиноамериканцы не испанцы и т.д. Но так же израильтяне – не евреи, это другой народ, другая культура, в которой многовековая культура галутного еврейства находит свой эффективный конец. Так развитие еврейской культуры или наоборот?! С такими мыслями как на аркане направлялся Яков в землю, обетовавшую войну и страшную гибель, отправлялся, чтоб воссоединиться со своим семейством, ради развода с которым он поначалу задумал саму эмиграцию.

   Уже перед посадкой в самолет Якову было приказано выбросить его еду, которой он запасся в Вене, еда оказалась «некошерной» – так начинался Израиль. Потом пяти часовой перелет и Яков на Земле Израилевой окончательно и бесповоротно. В аэропору Бен-Гурион, за огромным стеклом, отделяющим зал ожидающих от зала прибывающих толпятся люди, высматривая своих, но Якова не встречал никто. Начались бюрократические процедуры регистрации и распределения. Пкида – служащая (Яков стал постигать новые слова) засомневалась, направлять ли его к его жене, раз жена приехала отдельно, может она его не хочет? Телефонные звонки куда-то, наконец направление дано, куда? Где семья там и я, на месте все увижу, – подумал Яков. Долгое, муторное ожидание на скамейке, Яков  несколько раз подходит к пкиде, пытаясь выяснить, что дальше? Наконец другая пкида, не говорящая по-русски ведет Якова наружу, тут она зовет кого-то и кто-то появляется, это водитель такси. «Маалот», – произносит пкида ленивым голосом, и Яков загружается в такси. Поехали, в радиоприемнике говорит диктор, речь довольно благозвучная, и Яков думает: когда я смогу говорить на этом непонятном языке как диктор? А за окном пейзаж – холмы, горы да камни, за которые цепляется скудная, суровая растительность, в основном колючки. И видится в этом Якову некая метафора здешней истории: так люди, цивилизации цеплялись за эти камни в жестоких схватках жизни со смертью на земле, не ведавшей мира.

   Путь оказался длинным и долгим, часа через 3 взору предстал город Маалот, снизу на горе он казался крепостью, бетонные кубы зданий сгрудились вместе, повернувшись спинами вовне, как будто в сговоре для обороны. Машина нырнула в гущу домов, в гору, и уже через несколько минут приехали в «шхуну» (микрорайон) центра абсорбции. Остановились у стандартного здания, Яков выгрузил свой ручной багаж, встречающих нет. Случайные люди подошли  узнать, кто приехал и стали звать Лею, она с ребенком выглянули из окна третьего этажа, «приехал», – сказала она, улыбаясь, «приехал!», – воскликнула дочь, и они побежали вниз встречать. «Приехал, приехал», – сказали родители, появляясь в дверях подъезда, расцеловались, но какой-то отпечаток грусти лежал на этой встрече. Причину сего Яков поймет очень скоро, приехал – означает, попал в бессрочный плен, в котором приехавшие ранее уже находились и который успели прочувствовать.

   Хотели подняться в квартиру, но Лея запротестовала: «Нет, нет, не заходи, пойдем сразу же к директору, он обещал, что когда ты приедешь, даст отдельную квартиру.» Так и сделали, директор оказался на месте и дал ключи, благо многие квартиры центра абсорбции пустовали. Итак, Яков с семьей поселились в отдельной квартире, родители жили рядом, только теперь Яков узнал всю историю переселения семейства в Израиль. Оказывается, выезжала Лея в ужасном состоянии с температурой под 40 – результат контрабандного и безграмотного аборта, который ей сделала знакомая дантистка перед отъездом. То что Лея выжила было чудом, вот в этом состоянии, с трехлетним ребенком на руках, со свекровью и свекром в купе они прибыли в Вену. Здесь разгорелся спор между Леей и свекровью Ривкой, которая рвалась только в Израиль, Лея же, помня о желании Якова, стремилась в Америку. Но силы были не равны, двое стариков объединились с всесильным сохнутом,  сохнутчица пригрозила выкинуть Лею с ребенком на улицу, а Лее необходима была срочная операция, и она сдалась, этим путь Якова по существу был предрешен. Что же касается бегства в Америку, то и это, как вскоре выяснится, вариант невозможный. Повернуть в Америку просто было в Вене, но однажды коснувшись Земли Израилевой, человек становился неприкасаемым для других эмиграционных служб, проще говоря, теперь Америка или Европа тебя не впускают, а Израиль не выпускает, не выпускает путем закабаления. Приезжая без денег из соцстраны иммигрант живет в долг, а долг обращается в кабалу, круг замыкается на тяжелый замок. Полулегально, не легально вырваться удается лишь очень немногим.

   Стали жить-поживать, приспосабливаться к новым условиям, которые оказались суровыми. К удивлению Якова в южной стране Израиль предстояло изрядно страдать от холода и сырости, это потому, что легкомысленные израильские квартиры рассчитаны на знойное лето, зимой же их невозможно отопить, тем более на скудные деньги олим (репатриантов). В результате зимой дОма холодней чем на улице, приходится носить всю зиму свитеры и даже пальто, находясь дома. Такие банальные для Союза вещи как централизованное отопление здесь вообще неизвестны, и каждый борется с холодом самотужно в меру своих денег – «неоспоримые преимущества социализма!» - вспомнилось Якову. Пришлось на зиму всем заселиться в одну комнату – салон, где бессменно горел газовый тонур (печка) пережигая воздух. Усиленное отопление не помешало всему семейству переболеть в первую зиму воспалением легких.

   Ульпан, в котором жили олим – это школа по изучению языка. В Союзе Яков вообразил почему-то, что в Израиле обучают олим (иммигрантов) ивриту и английскому, но оказалось – никакого английского в ульпане нет, «рак иврит» (только иврит). Произошло то, чего Яков так боялся, вместо столь необходимого ему для его диссертации английского, ему придется изучать в возрасте за 40 совершенно не нужный иврит. То была крупнейшая потеря в его жизни.

   Уже на седьмой день пребывания в Израиле Якову удалось побывать с экскурсией в Иерусалиме и в университете, аспирантуру (докторантуру) в котором «гарантировала» ему сохнутчица в Вене. Тут он совершенно ясно понял, что о «гарантии» этой никто знать не знает и знать не хочет, что это чистейший блеф, что поступить в аспирантуру у Якова нет шансов, по меньшей мере, из-за языка, языков, ведь необходимую ему литературу можно прочесть на английском, но не на иврите, и это уже препятствие непреодолимое. Это не говоря уже о том, что стипендии по-существу нет, а ведь жить за что-то надо. Вернулся в ульпан обескураженным, расстроенным, теперь он уже не мог помышлять ни о чем кроме как о бегстве из Израиля, но чем больше он будет исследовать эту проблему, тем яснее будет, что ловушка захлопнулась. Единственный и неповторимый шанс попасть в «обетованную» Америку безвозвратно упущен.

   Меж тем нужно было присоединяться к занятиям в ульпане, учить совершенно незнакомый язык. Первое впечатление – абсолютная непохожесть, чуждость иврита всем сколько-нибудь знакомым-слышанным языкам. В любом европейском языке есть множество слов интернациональных, которые можно понять, не зная языка, в иврите этого нет, или почти нет. Скажем, отрицание «не» на английском будет «ноу», на немецком «нихт», на итальянском «но», но везде сохраняется «н», в иврите и этого нет – «ло», и т. д. все совершенно иное, иная основа. Но пройдет какое-то время, и Яков станет удивляться противоположному – обилию общих корней иврита и русского, и тут уж не перечислить, до 25-ти процентов всех корней общи для русского и иврита, хотя звучание языков все-таки совершенно иное.

   Но не шел в голову иврит, все мысли Якова поглощены идеей бегства. Он даже имел глупость добраться до американского посольства и подать прошение о предоставлении права на жительство в США, тем самым, как ему объяснят потом, попал он в черный список тех, кому никогда не дадут даже гостевую визу в Америку. Все можно и нужно было делать в Вене.

   Не только Яков и семейство оказались в состоянии депрессии, это удел многих или большинства приезжих. Главная проблема – изоляция, потеря старой социальной среды, и неприложимость к новой, связанная с незнанием языка, культурной несовместимостью и безработицей, особенно если учесть, что работа не по специальности это тоже скрытая безработица, все это рождало атмосферу духовного удушья и безнадежности. Один оле (репатриант) взошел на крышу «родного» ульпана и бросился вниз, разбившись  насмерть, в ульпанах начались волнения и забастовки, но что могли сделать эти забастовки бессильных олим? Тем не менее в один из вечеров в салоне, где собирались олим, Яков  выступил и призвал жильцов своего ульпана присоединиться к забастовке. Он, опять-таки, наивно полагал, что в «свободном мире» такой призыв совершенно легитимен. Но директор ульпана сильно возмутился и распорядился перевести Якова как возмутителя спокойствия, вместе с его семейством в другой центр абсорбции, в Кфар-Сабу, что сравнительно недалеко от Тель-Авива. Впрочем, этим решением директор лишь скоропалительно согласился на то, в чем раньше Якову отказывал, так как переходы из одного центра абсорбции в другой воспрещались как часть  политики закрепощения олим на периферии. Переход же этот необходим был Якову как надежда на общение со страной, и еще потому, что он получил направление на курсы повышения квалификации в центральной школе преподавателей искусства.

   Так и стал Яков учителем рисования, какое-то предчувствие, неясный страх перед этой должностью являлся Якову еще в школьные годы, когда он смотрел на своего учителя рисования беспомощно старавшегося добиться дисциплины в классе. А Лея стала женой Якова, родившей дочерей, мечта же о диссертации осталась мечтой, что ж Надо мечтать!