МЕСТО  ИСТИНЫ

                                                             вместо предисловия

Первую  хасидскую  историю  я  услышал  от  реб Зуси  в  полумраке виленской  синагоги. Читать  их  мне  доводилось и раньше,   но услыхать вживую, от  настоящего  хасида еще  не  случалось. Рассказ   разнился от  прочитанных  текстов, как  разнятся бормочущая, студеная влага,  зачерпнутая  из лесного родника  и теплая  водопроводная  вода.

Стены синагоги, покрытые омертвевшей, коричнево-грязной краской, напрочь отделяли входившего  от город­ского шума. Здесь, внутри, по-прежнему жила Вильна: говорила, плакала и молилась устами последних стариков. Они  приходили за  час  до  начала  молитвы и всегда что-то возбуждённо обсуж­дали.

В паспорте реб Зуся  именовался Александр-Зусман Иделевич Ковенский. Но  иначе, чем  реб Зуся, к  нему  никто  не  обращался.  Даже  многочисленные  клиенты – литовцы,  поляки  и  русские, –  с  самого  утра  выстраивавшиеся в  очередь у  будки, почтительно выговаривали столь неблагозвучное  для  славянского  уха  имя.  Ведь  реб Зуся  был  не  просто сапожником,  а  демиургом-вседержителем, царящим над  дратвой,  подметками и маленькими,  острыми  гвоздиками.  

Он родился  в  подмосковном поселке  Малаховка. Когда  ему  было  четырнадцать  лет,  в  нее сослали Любавического  Ребе,  Йосеф-Ицхака Шнеерсона. Для  Ребе  специально построили  синагогу –  длинную  деревянную  избу. Юный  Зуся  Ковенский  молился в  миньяне[1] вместе с  Ребе,  ходил  на его  уроки, пел  на  фарбренгенах[2]. Ребе  прожил в Малаховке  совсем  недолго, всего несколько месяцев –  чекисты, уступив  экономическому  нажиму Запада,  выслали смутьяна  за советские  пределы,  – но Зуся навсегда  остался любавическим хасидом.

Нет, талмудиста  из него не вышло, раввинов  и понимающих в Законе людей, тех, кто  мог  чему-нибудь  научить,  сажали  с  частотой  барабанной дроби,  поэтому знания  пришлось  приобретать  урывками,  тайком  и  с большими  перерывами. Впрочем,  даже азбучное  соблюдение  еврейского  Закона  в  лихой  середине  двадцатого столетия  было  чудом.  Реб  Зуся  выполнял  все  известные ему предписания  просто  и прямо, словно  заколачивая в  подметки сапожные гвоздики. 

Войну  он  провел в  артиллерии,  вернулся целым  и  невредимым,  без  единой  царапины.  По дороге домой в Москву  встретил еврейскую  девушку,  влюбился,  и уехал вместе  с ней  в  Вильнюс. Сразу  после  свадьбы  реб Зуся   открыл на Кальварийском  рынке  будку и  работал в  ней  сорок лет,  до того самого времени, когда  мы  познакомились. Тогда я  только  начинал свое  духовное  путешествие  и, прослышав, что  в  Вильнюсе  живет  настоящий хасид Хабада,  лично  знавший  Ребе,    устремился  к  нему,  словно больной  астмой к кислородной  подушке.

Во время перерыва  между  «Минхой»[3]  и «Мааривом»[4],  пока  старики,  собравшись  вокруг  бимы[5], вели  свой  непрекращающийся  спор,  реб  Зуся рассказал мне хасидскую  историю. Не знаю,  что  больше  подействовало  на  мое  воображение – сама история  или  интонации  рассказчика,  взлеты и падения   бровей,   улыбка,   неопределенные  пожимания  плечами,   короткие  отмашки  рук. Выслушав  до  конца,  я воскликнул:

– Но ведь  этого не может быть! Сказки,  небылицы, выдумки!

– А еврейская  жизнь может  быть? – прищурившись,  спросил  реб Зуся. – Посмотри на  историю  нашего  народа. Сплошные сказки,  небылицы, выдумки –  и все живая,  истинная правда!

– Как  хотите, – ответил я,  – но поверить в то, что вы сейчас  рассказали,  выше  моих сил.

– Молодец! – улыбнулся  реб Зуся. – Так  и  должно быть.

– Как должно  быть? – удивился  я.

– Хасидская пословица  гласит:  тот, кто  полностью верит во все, сказанное в этих историях – простак,  тот,  кто  не верит в  них совсем   –  отступник. Истина  располагается  где-то посредине.

С  тех  пор  я   принялся  собирать  и  складывать  в памяти  все услышанные  когда-либо   хасидские  истории.  Они  покорили меня медлительным  течением сюжета и  внезапными  взлетами развязки, неожиданными поворотами  фабулы, оглушительными, словно  пистолетный  выстрел, сентенциями мудрецов. В них переплелись,  слились  воедино  несколько  жанров: сказка,  притча, моральное  наставление,  хроника. Ведь все  истории происходили  с реальными  людьми,  в  конкретных  местах  и в  определенное  время, часто  сохранились имена и  фамилии участников. К сожалению тех, кто передал  бы  рассказ по  цепочке от  непосредственных  свидетелей,  почти не  осталось:  они лежат  в братских  могилах или   развеяны пеплом  над  украинскими,  польскими,  галицийскими полями. Вместе  с  целым народом   хотели истребить и  его  фольклор,  его сказки,  его  притчи  и предания. Они  уцелели  лишь на  бумаге,  записанные  по памяти  немногими уцелевшими.  Главной книгой, в  которой  собрано большинство таких  историй,  считается  трехтомник  «Хасидских  историй»,  написанный раввином  Зевиным. 

Когда   мой старый друг, раввин  Ишаягу Гиссер,  предложил перевести «Хасидские  истории» на  русский  язык, я  несколько  дней  пребывал   в  замешательстве. Рав  Зевин   записал  только  фабулу, проследил сухую  нить  историй. Сам хасид,  он  обращался  к  хасидам, у  которых при чтении  фразы « Шойхет  и  бойдек  пришел  к Магиду  из Межерича» возникала  целая картина. Им не  нужно  было  объяснять, кто  такой  « шойхет  и  бойдек»[6],  они  понимали, какое место  занимал  этот человек  в  жизни  еврейской  общины, и  с какого  рода вопросами  мог  прийти  к Магиду. Да  и само  имя –  «Магид из Межерича» –  сразу   создавало  некий  конкретный образ;  воображение  тут же  извлекало из  подсознания сотни  подробностей. Для  русскоязычного  читателя,  далекого  от  реалий  еврейской жизни,  эта  фраза  представляла собой  загадку, которую  нужно  было  сначала   объяснить, потом  разгадать и лишь  потом  пускаться  в повествование.

Но  и с повествованием   дело  обстояло  непросто. Рав Зевин не описывал  ни красок, ни запахов,  ни  звуков,  не  показывал характеры,  не  рассказывал о жизни  персонажей, предшествующей  началу истории. Все это  слушатели  должны  были  восполнить сами или  извлечь из  интонаций  рассказчика. Рав  Зевин  сохранил  только суть,  концентрат,  говорящий  о многом человеку, находящемуся внутри  традиции,  и   почти  ничего – смотрящему  на  нее  извне.

Переводить  этот  текст  дословно –  означало отбить  у  читателя  всякую  охоту  продвинуться  дальше  пятой страницы.  Поэтому  мне  пришло в  голову, что  наиболее верным способом  познакомить читателей  с удивительным  миром  хасидских историй  должен  стать  авторизованный  перевод. Взяв   за  основу  фабулу,  записанную  равом Зевиным,  я  населил  ее живыми  людьми  и вместо  начала –   «однажды  один  хасид» – каждый  раз  дописывал  историю  этого  хасида,  его  семейную драму,  цвет  глаз его жены, краски  заката  за  окном,  важную  поступь  галок  на  дороге,  по которой он едет  к Ребе,  гулкие  удары  о  дно пролетки комьев  грязи, слетающих  с копыт  лошади,  фиолетовую   глубину облетевшей  осенней рощи. В результате вместо конспекта для повествователя  получился  сборник  рассказов, которые, имея прямое  отношение  к   «Хасидским   историям»  рава  Зевина, являются  в  каком-то смысле  самостоятельным   произведением.  Это,  если  хотите, попытка  перевести почти  неуловимое обаяние  устных  историй в  пласт  художественной литературы. Поэтому  я  добавил –  «по мотивам» – словосочетание, означающее жесткую  привязанность  к  главным  идеям текста  и   свободу  в  изложении  деталей.

 Понимая  всю  рискованность  такого  способа  изложения и  его беззащитность перед критикой, я  с  трепетом  и  надеждой вручаю  читателям  первый том  этой  книги.

Яков  Шехтер

Реховот

2007